Когда мы приехали в старый школьный сад, я сначала решила, что все яблони там одинаковые. Серые стволы, зелёные листья, кое-где красные яблоки. Только потом заметила таблички: «Антоновка», «Коричное полосатое», «Пепин шафранный», «Мелба».
— Это как фамилии? — спросила я у Веры Павловны.
— Скорее как имена сортов, — сказала она. — По ним садовод понимает, чего ждать от дерева.
Мы приехали туда с кружком на один день. Нужно было помочь перед осенней ярмаркой: поправить бирки, переписать номера деревьев и нарисовать новую схему сада. Ночью прошёл сильный ветер, и половина пластиковых табличек лежала в траве.
Мне достался ряд у сетчатого забора. Я подняла первую табличку — «Мелба» — и уже хотела привязать её к ближайшему дереву, но Вера Павловна остановила меня.
— А почему именно к этому?
— Она рядом лежала.
— Ветер тоже умеет работать рядом, но не очень аккуратно.
Пришлось положить табличку обратно в коробку «неизвестно».
У каждого дерева на старой схеме был номер. На стволах номера ещё сохранились — маленькие алюминиевые кружки, прибитые много лет назад. Мы сверяли их с планом, но оказалось, что схема неполная. На месте номера 27 стояла яблоня, а в старой тетради против 27 было пусто.
Она сразу мне понравилась. Ствол у неё раздваивался почти у земли, а на одной толстой ветке было заметно круглое утолщение, будто дерево когда-то носило браслет.
— Что это? — спросила я.
— След прививки, — объяснил садовник Сергей Николаевич. Он показал пальцем на место, где кора меняла рисунок. — Когда кусочек одного сорта приращивают к другому дереву. Если всё получается, они дальше растут вместе.
Я потрогала кору. Выше утолщения ветка была чуть светлее.
— Значит, это дерево вообще может быть из двух сортов?
— Может. А иногда и из трёх.
Мне стало обидно за нашу схему. Такое дерево, а напротив него пустая клетка.
К обеду мы нашли почти все места. Помогали старые фотографии, номера на стволах и плоды. У «Антоновки» яблоки были крупные и пахли даже через кожуру. У другого сорта они висели небольшими гроздьями. Где-то листья были почти круглые, где-то вытянутые.
Но дерево 27 не совпадало ни с одной потерянной табличкой.
На одной ветке росли жёлто-зелёные яблоки с красными полосками. На другой — мелкие тёмно-красные. И созревали они тоже по-разному: красные уже падали в траву, а полосатые были твёрдыми.
— Два сорта, — сказала я.
— Похоже на то, — согласился Сергей Николаевич.
— Тогда почему в тетради пусто?
Он пожал плечами.
— Сад старше меня. Может, запись была на другой странице. Может, кто-то привил ветку для опыта и не записал.
Мне захотелось узнать обязательно.
После обеда остальные пошли красить деревянные указатели, а я попросилась разбирать ящик со старыми журналами. В школьной мастерской пахло пылью, сухими листьями и краской. В журналах записывали всё подряд: когда белили стволы, какие ветки обрезали, сколько было урожая.
Я нашла 2014 год, потом 2011-й, потом тетрадь без обложки. Номер 27 встречался несколько раз: «полив», «санитарная обрезка», «замена подпорки». Названия сорта нигде не было.
Зато на полях одной страницы стояла запись: «27 — ветка от А.С., прижилась».
— Нашла! — крикнула я так громко, что из соседней комнаты заглянула Вера Павловна.
Сергей Николаевич прочитал запись и нахмурился.
— А.С. — это кто?
Вера Павловна подумала.
— Анна Сергеевна, наверное. Она здесь биологию преподавала. До меня.
В шкафу нашлась фотография школьного праздника. На ней Анна Сергеевна стояла возле ряда яблонь с секатором в руке. За её плечом виднелось дерево с раздвоенным стволом.
Мы увеличили снимок на телефоне. На ветке висела бумажная бирка, но надпись разобрать было нельзя.
— Всё равно почти ничего, — сказала я.
— Почти — полезное слово, — ответил Сергей Николаевич. — Оно значит, что кое-что всё-таки есть.
Мы вышли обратно в сад. Он срезал одно упавшее красное яблоко и одно полосатое — не с дерева, а подобрал целые плоды из травы. Разрезал их на столике.
У красного мякоть была белая, рыхлая и сладкая. У полосатого — плотнее и кислее. Сергей Николаевич записал цвет семян, размер плодов и дату.
— По одному яблоку сорт не определяют, — предупредил он. — Похожие сорта бывают очень похожи. Нужны наблюдения.
— До следующего года?
— Иногда и дольше.
Мне это совсем не понравилось. Я уже представляла, как вечером мы торжественно впишем красивое название в пустую клетку.
Тогда я заметила, что на самой нижней ветке нет яблок вообще.
— А эта тоже привитая?
Сергей Николаевич присел и осмотрел развилку.
— Нет. Это, похоже, исходное дерево. От корня.
Получалось уже не два сорта, а три части одной истории: старое дерево и две привитые ветки.
Мы снова полезли в журналы. На этот раз искали не номер, а слова «прививка», «черенок», «Анна Сергеевна». В тетради за 2009 год нашлась таблица опыта для восьмого класса. Ученики учились прививать яблони. Напротив номера 27 было написано: «ветвь 1 — Коричное новое». Вторая строка оказалась оборвана: нижний угол страницы когда-то намок и раскрошился.
Один сорт мы установили.
А второй — тот самый красный — остался неизвестным.
Я уже не расстроилась. Мы сделали для дерева новую табличку:
«№ 27. Исходный сорт не установлен. Ветвь: Коричное новое. Вторая прививка: сорт уточняется».
— Некрасиво, — сказала я, когда прочитала.
— Зато правда, — ответила Вера Павловна.
На ярмарке через неделю возле дерева 27 людей оказалось больше, чем возле яблонь с уверенными названиями. Сергей Николаевич поставил рядом папку с фотографиями и заметками. Дети сравнивали листья и плоды, взрослые вспоминали старые сады.
Одна пожилая женщина долго смотрела на красные яблоки и сказала:
— У моей бабушки такие были. Мы называли их малиновкой.
Я уже потянулась к ручке.
Сергей Николаевич улыбнулся и покачал головой.
— Запишем как версию.
Так и записали.
К концу дня на листе было семь предположений. Два одинаковых, пять разных. Я поняла, что у яблони теперь не меньше работы для нас, чем утром.
Перед отъездом я прошла по ряду ещё раз. На всех деревьях висели чистые таблички. На двадцать седьмом — самая длинная.
И мне почему-то именно она казалась самой правильной.