В половине двенадцатого у Никиты под окном протрубила труба. Звук получился такой, будто слон пытался высморкаться в чайник.
Никита отодвинул занавеску. По пустой улице двигалась процессия. Фонари освещали барабан, который шагал сам по себе, шесть пар сапог и огромный красный зонт. Под зонтом никого не было.
На асфальте впереди процессии мелом выводились буквы:
«ПАРАД НЕВИДИМОК. ЗРИТЕЛЕЙ НЕ БУДИТЬ».
— Поздно, — сказал Никита.
Он натянул куртку поверх пижамы, сунул ноги в кроссовки и спустился во двор. У калитки уже стояла его соседка Лиза с фонариком и бутербродом.
— Я думала, это мусоровоз, — призналась она. — А тут сапоги.
Барабан остановился. Из-под зонта раздался строгий голос:
— Кто разрешил зрителям выходить?
— Вы трубили, — ответила Лиза.
— Это репетиция тихого марша!
— У вас труба громкая.
Наступила пауза. Потом голос вздохнул:
— Вот именно. Нам срочно нужен человек, который умеет смотреть.
Из-под зонта высунулась белая перчатка и протянула Никите программку. На ней значилось: «Великий ночной парад. Начало — в полночь. Участники — сто двадцать невидимок. Место — площадь перед старой башней».
— А смотреть зачем? — спросил Никита.
— У нас пропал дирижёр, — объяснил голос. — И никто не может его найти.
— Вы же все невидимые.
— Мы друг друга видим! Обычно. Но сегодня случилось нечто неприличное: дирижёр стал невидимым даже для невидимок.
Лиза откусила бутерброд.
— А почему вы решили, что мы его увидим?
— Не увидите. Зато вы замечаете вещи, которых мы не замечаем. Например, грязь на ботинках. Или выражение лица. Очень неудобный талант.
Процессия двинулась к башне. Никита и Лиза шли рядом с пустым зонтом. Сапоги маршировали кто в ногу, кто вразнобой. Где-то позади слышался кашель, а над мостовой проплывала медная тарелка.
На площади уже собрались невидимые музыканты. Их инструменты висели в воздухе, а на ступенях башни стояли пустые стулья. На каждом лежала табличка с именем. Никита прочитал: «Тётушка Пауза», «Господин Триоль», «Близнецы Гром».
— Красиво, — сказала Лиза.
В этот миг все инструменты разом заиграли разные мелодии. Труба исполняла победный марш, скрипка — колыбельную, а барабан, кажется, пытался выбить ритм для танца уток.
— Без дирижёра так каждый год, — простонал голос под зонтом. — Только в этот раз он исчез совсем.
— Когда вы его видели в последний раз? — спросил Никита.
— На генеральной репетиции. Он рассердился, что оркестр играет слишком громко. Сказал: «Раз вы меня не слушаете, лучше бы меня вовсе не было!» И пропал.
— Значит, обиделся, — решила Лиза.
— Дирижёры не обижаются, — возразил зонт. — Они делают замечания.
Лиза подняла брови, но спорить не стала.
Никита осмотрел площадь. В воздухе плавали ноты, вылетая из раскрытых футляров, на ступенях лежали забытые перчатки. Возле башни стояла скамейка. На одном её краю медленно продавилась подушка, словно кто-то сел.
— Там кто-то есть! — шепнул Никита.
Они подкрались. Подушка выпрямилась. С другой стороны скамейки тихонько хрустнул гравий.
— Стойте! — крикнула Лиза.
Из темноты донёсся сухой голос:
— Не командуйте мной. Я сам командую.
Никита кинулся к звуку и тут же врезался в пустоту. Что-то мягкое, похожее на большой живот в жилете, оттолкнуло его.
— Прошу прощения, — сказал голос. — Я не хотел.
— Вы дирижёр? — спросила Лиза.
— Бывший.
— Почему бывший?
— Потому что они играют как хотят. А я, видите ли, мешаю. Вот и пусть маршируют без меня.
— Они не могут, — сказал Никита. — У них скрипка играет колыбельную.
— Скрипка всегда мечтала играть колыбельные, — отрезал дирижёр. — Имеет право.
Лиза вдруг сунула ему свой бутерброд.
— Держите. С сыром.
— Я не голоден.
— Тогда просто подержите. У меня руки заняты.
Невидимая рука взяла бутерброд. На секунду он повис в воздухе, а потом начал исчезать — кусочек за кусочком.
— Ага, — сказала Лиза. — Значит, вы здесь.
— Я и не скрывал.
— Вы прятались за скамейкой.
— Это разные вещи.
Тем временем на площади раздался отчаянный грохот. Барабан покатился вниз по ступеням, ударил в тубу, та подскочила и накрыла собой невидимого трубача. Из тубы донеслось возмущённое «У-у-у!».
Дирижёр вздрогнул.
— Они сейчас башню разбудят.
— А башня спит? — спросил Никита.
— Конечно. Она спит сто лет. Если проснётся, начнёт бить полночь без остановки. В прошлый раз пришлось ждать три дня, пока у неё не охрип колокол.
Лиза посмотрела на часы. До полуночи оставалось семь минут.
— Вам придётся вернуться.
— Не придётся.
— Тогда мы сами проведём парад, — заявил Никита.
Дирижёр фыркнул.
— Вы даже не знаете, что означает взмах палочкой.
— Зато знаем, как остановить барабан.
Никита побежал к ступеням и поймал барабан за ремень. Лиза встала перед музыкантами, подняла фонарик и крикнула:
— Всем молчать!
Вместо тишины труба издала длинное «ПФФФ», скрипка пискнула, а кто-то уронил тарелку.
— Ещё раз, — сказала Лиза. — Кто хочет играть, пусть сначала поднимет руку.
Над площадью поднялись десятки белых перчаток. Несколько поднялись вместе с инструментами.
— Отлично. Теперь по одному!
Первой выступила скрипка. Она сыграла короткую нежную мелодию. Потом барабан отбил дробь. Затем труба издала тот самый звук слона с чайником. Невидимки захихикали.
— Вы же слышите друг друга, — сказал Никита. — Почему не можете играть вместе?
Из-за скамейки ответил дирижёр:
— Потому что никто не хочет начинать вторым.
Лиза повернулась к нему:
— А вы можете показать, как это делается?
— Что именно?
— Слушать вторым.
Дирижёр долго молчал. Потом в воздухе появилась тонкая чёрная палочка. Она поплыла к скрипке и остановилась.
— Начинай, — тихо сказал дирижёр.
Скрипка заиграла. Палочка чуть дрогнула, приглашая барабан. Тот вступил осторожно, будто ступал по льду. Следом подхватила флейта. Труба набрала воздуха, но дирижёр едва заметно опустил палочку, и она подождала.
Музыка развернулась над площадью. В ней слышались шаги сапог, звон маленьких колокольчиков и что-то похожее на смех. Никита не знал, какой это марш, но ноги сами захотели двигаться.
Сначала он увидел блестящие пуговицы. Потом полосатые рукава, высокие шляпы, смешные носы. Невидимки проявлялись один за другим, как рисунок на запотевшем стекле. На ступенях возникли музыканты в разноцветных мундирах. Под красным зонтом обнаружился маленький господин с огромными усами.
Последним появился дирижёр. Он оказался высоким, худым и совершенно лысым. На носу у него сидели очки без стёкол.
— Вот беда, — пробормотал он, разглядывая себя. — Теперь меня все видят.
— Зато слышат, — сказала Лиза.
Башенные часы начали бить полночь. Один удар, второй, третий. Дирижёр поднял палочку, и оркестр подстроился под звон колокола. Когда часы умолкли, музыка продолжалась ещё немного, а потом стихла.
На площади зааплодировали невидимые зрители. Их ладони были видны лишь на миг — вспыхивали в воздухе и пропадали.
— Парад состоялся! — объявил господин с усами. — Благодарю наших гостей.
Никита уже собирался спросить, можно ли прийти в следующем году, когда заметил странное: его кроссовки стали прозрачными.
— Лиза, смотри!
У Лизы исчезли рукава куртки. Потом кончик носа.
Дирижёр поспешно снял очки.
— Ах да. У нас такой обычай. Кто помогает параду, становится его участником до рассвета.
— И что теперь? — спросил Никита.
— Маршировать, разумеется.
Лиза посмотрела на свой недоеденный бутерброд. Он ещё был виден.
— Тогда я понесу знамя.
Она подняла бутерброд над головой и зашагала первой. За ней двинулись сто двадцать невидимок, два почти невидимых ребёнка и труба, которая на этот раз очень старалась не чихать.
А на пустой площади до утра висел в воздухе маленький кусочек сыра.