В городе Клинцы-Стеклянцы — не ищите его на карте, там всё равно название два раза меняли — стояла мастерская дяди Германа. В ней делали стаканы, колбы, лампы, серьги, дверные ручки и такие маленькие стеклянные рыбки, что однажды почтальон целую неделю носил одну в кармане и думал, будто это леденец.
Ася приходила в мастерскую по средам после школы. До горячей печи её, конечно, не подпускали. Печь была белая внутри, как кусочек полуденного солнца, и даже дядя Герман подходил к ней в толстых рукавицах и специальных очках. Зато Асе разрешалось всё холодное: рисовать шаблоны, сортировать готовые изделия, мыть инструменты и вертеть в руках старые вещи, которые приносили на ремонт.
В одну среду на стол поставили вазу.
— Только не говори, что она красивая, — предупредил дядя Герман.
— А она красивая.
— Вот. Уже сказала.
Ваза была невысокая, зелёная, с четырьмя едва заметными рёбрами. Издали казалось, что она круглая. Если смотреть сбоку — тоже круглая. Даже если провести пальцем по краю, палец спокойно ехал по окружности.
— А что с ней не так?
— Ничего. Поэтому и сложно.
Вазу принесла заведующая маленьким городским музеем. У них была пара: две одинаковые вазы стояли по краям старого буфета. Одну на прошлой неделе нечаянно разбили во время перестановки. Нужно было сделать замену, похожую настолько, чтобы буфет снова выглядел как прежде.
— Размеры есть? — спросила Ася.
— Есть.
— Фотографии?
— Есть.
— Тогда в чём сложность?
Дядя Герман отодвинул вазу к окну.
— В тени.
Солнце стояло высоко. На белом листе под вазой лежала тень. И тень была почти квадратной.
Ася присела.
— Так не бывает.
— Очень удобная фраза, — сказал дядя Герман. — Ею обычно пользуются как раз перед тем, как выяснить, что бывает.
Он поставил рядом обычную круглую бутылку. Её тень была обычной: тёмная полоска, округлое плечо, немного расплывчатый край. Тень музейной вазы расходилась четырьмя ровными широкими пятнами, словно кто-то спрятал внутри прозрачного стекла квадрат.
— Может, ваза двойная?
— Нет.
— Внутри что-нибудь есть?
— Только пыль. Музейная, очень ценная.
Ася заглянула внутрь. На дне действительно лежала пыль, но квадратом она не прикидывалась.
Дядя Герман уже сделал утром пробный образец по размерам. Он вынес его из шкафа: такая же зелёная ваза, такой же высоты, почти такого же цвета.
— Смотри.
У пробной вазы тень была овальной.
— Значит, форма всё-таки другая.
— Только где?
Они измерили горлышко. Потом самое широкое место. Потом высоту. Ася записывала числа на листе. Расхождения были крошечные: миллиметр тут, два там. Для старой ручной работы — почти ничего.
Она наклонилась так, что нос оказался у самого стекла.
— А если не снаружи?
Дядя Герман перестал протирать трубку.
— Продолжай.
— Мы всё время меряем снаружи.
Они налили в вазу воду. Через зелёное стекло её поверхность стала тёмной и толстой. Ася повернула вазу и заметила, что в четырёх местах вода будто подходит к стенке чуть ближе.
— Здесь стекло тоньше?
Дядя Герман взял специальный прибор — толщиномер. Он прижал маленький датчик к стенке.
— Три миллиметра. Тут два и восемь. Тут два и семь. А здесь… два и два.
Они прошли по кругу. Получилось четыре более тонких участка, почти на одинаковом расстоянии друг от друга.
— Вот тебе и квадрат, — сказал мастер.
Но Ася не согласилась.
— Пока только четыре тонких места. Почему от них тень такая ровная?
— Хорошо. Не торопишься.
Он дал ей фонарик. Ася посветила через вазу на стену. На штукатурке появились четыре широкие светлые полосы. Она стала вращать вазу. Полосы двигались вместе со стеклом.
— Значит, это как линзы?
— Похоже. Только очень слабые.
Там, где стенка была тоньше и немного выгнута изнутри, стекло иначе преломляло свет. Снаружи поверхность оставалась почти круглой, а внутри шли четыре длинные впадины. Глаз их не замечал. Свет замечал.
— И как нам сделать такие же? — спросила Ася.
Дядя Герман почесал бровь краем рукавицы.
— Вот теперь настоящий вопрос.
Горячее стекло нельзя было просто взять и выдавить пальцем изнутри. Когда мастер дул через длинную трубку, мягкий пузырь рос сам, и его стенки стремились стать ровными. Старые четыре впадины явно появились не случайно.
Ася обошла мастерскую. На полке лежали деревянные формы — половинки, в которые помещали горячее стекло, чтобы оно получило нужный рельеф. Были круглые, ребристые, гранёные.
— Может, форма была квадратная?
— Тогда и снаружи были бы грани.
Она взяла старую деревянную форму и заглянула внутрь. На дне виднелись четыре тёмных канавки.
— А эти зачем?
— Для воздуха. Когда горячее стекло касается дерева, воздуху нужно куда-то выходить.
Ася поставила форму на стол и долго смотрела то на неё, то на вазу.
— А если канавки были не для воздуха?
Дядя Герман усмехнулся.
— Старый мастер мог использовать инструмент не так, как написано в инструкции. Это у мастеров любимое занятие.
Они поискали в кладовой. Через двадцать минут Ася чихнула от опилок, нашла три сломанные формы, латунную пуговицу, стеклянное ухо неизвестного назначения и наконец — деревянную болванку с выжженной цифрой «4».
Она была круглая снаружи, но внутри по четырём сторонам торчали узкие деревянные рёбра.
— Не то, — сказала Ася. — Здесь рёбра дадут канавки снаружи.
— Если вставлять стекло снаружи — да.
Мастер перевернул болванку.
На другом конце были четыре неглубоких выемки.
Дядя Герман замолчал.
— Вот теперь похоже.
Он нашёл старую фотографию мастерской, которую когда-то передал музею прежний хозяин. На снимке молодой стеклодув держал длинную трубку, а рядом на верстаке лежала эта самая болванка.
— Значит, оригинал сделали здесь? — спросила Ася.
— Лет семьдесят назад. Вполне возможно.
На следующий день мастер делал пробу. Ася стояла за жёлтой линией, куда ей было разрешено заходить. На конце трубки блестел мягкий стеклянный пузырь. Дядя Герман осторожно раздул его, прокатал по металлической плите, а потом на короткое мгновение прижал изнутри к форме.
Первый образец вышел кривоватым. Его тень напоминала скорее подушку.
Второй был лучше, но один угол у тени оказался слишком длинным.
— Дерево высохло, — сказал мастер. — Форма уже не та.
Ася принесла пластилин и сделала холодную копию внутреннего рельефа. Потом они измерили четыре выемки. Одна действительно была глубже остальных.
— Если подправить её до средней глубины…
— Старую форму трогать не будем, — сразу сказал дядя Герман. — Это уже сама по себе история.
Он сделал новую деревянную вставку по Асиным измерениям.
Третий образец остыл только к вечеру. Он был чуть светлее музейной вазы, потому что старое стекло за годы изменило оттенок, но форма получилась почти точной.
Дядя Герман поставил обе вазы на белый лист.
Солнце уже ушло за крыши.
— Не видно, — сказала Ася.
— Значит, придётся завтра.
Утром она прибежала раньше школы, хотя мастерская открывалась в восемь. Дядя Герман уже стоял у окна с двумя вазами.
Солнце поднялось над домами.
На листе появились две тени.
Обе были квадратными.
Не идеально одинаковыми. У старой один угол оказался чуть мягче, у новой — чуть шире. Но теперь было ясно: секрет был не в краске, не в толщине вообще и не в чудесном музейном квадрате. Он жил в четырёх внутренних изгибах, которые снаружи почти невозможно было увидеть.
— Можно в музей? — спросила Ася.
— Новую вазу — да.
— Я про старую форму.
Дядя Герман посмотрел на деревянную болванку с цифрой «4».
— Тоже да. Только сначала подпишем, что это такое. А то через семьдесят лет кто-нибудь найдёт её и снова будет полдня чихать в кладовой.
В музее новую вазу поставили справа от буфета. Посетители проходили мимо и видели просто две зелёные вазы.
А в полдень смотрительница клала под них белый лист.
Тогда рядом появлялись два почти одинаковых квадрата, и самые внимательные посетители начинали спорить, как круглое стекло сумело их нарисовать.
Рядом Ася оставила маленький фонарик. Если посетитель направлял его сбоку, на стене появлялись четыре светлые полосы. Обычно после этого человек снова брался рассматривать круглую вазу, щурился и просил повернуть её ещё на четверть оборота.
А дядя Герман в мастерской повесил над дверью найденное стеклянное ухо. Оно по-прежнему было неизвестного назначения, зато кладовую после той истории разобрали до конца.