Когда мы приехали на старую солеварню, солнце уже лежало на деревянных лотках так ярко, что я сначала не увидел соли вообще. Всё казалось просто белым: доски, дорожки, мелкие кристаллы у бортиков, даже дедова кепка стала будто светлее.
Солеварня давно не работала как завод. Теперь здесь был маленький музей под открытым небом. По выходным сотрудники показывали, как раньше выпаривали соль из рассола — очень солёной воды. Несколько неглубоких деревянных бассейнов, которые назывались варницами, восстановили специально для таких показов.
На следующий день должна была приехать группа школьников. Дед помогал музею как волонтёр, а я приехал с ним на два дня и сразу получил работу: носить рейки, записывать показания и не наступать туда, где земля под тонкой коркой соли превращалась в липкую кашу.
— Вот это правило самое важное? — спросил я.
— Для сухих носков — безусловно, — сказал дед.
В трёх варницах лежала тонкая корка свежих кристаллов. В четвёртой вода была почти прозрачная.
Смотрительница Анна Петровна присела у бортика и провела пальцем по поверхности.
— Не нравится мне эта ванна.
Я ожидал, что она скажет что-нибудь про цвет или запах, но она взяла длинный стеклянный прибор с грузиком на конце.
— Ареометр, — сказала она, заметив, как я смотрю. — Чем плотнее жидкость, тем выше он плавает. Здесь по шкале видно, насколько крепкий рассол.
Она осторожно опустила прибор в высокий цилиндр, наполненный водой из четвёртой варницы.
Поплавок просел глубже, чем в соседнем цилиндре.
— Слабый, — сказала Анна Петровна. — Для хорошей кристаллизации нужно крепче.
— Значит, долить соли? — спросил я.
Дед покачал головой.
— Тогда мы покажем детям, как делать солёную воду, а не как её выпаривали. Нужно понять, откуда эта лишняя пресная вода взялась.
Ночью прошёл короткий дождь. Но дождь шёл над всей солеварней, а плохо себя вела только одна варница.
Анна Петровна проверила бортики. Трещин не было. Дед обошёл деревянный желоб, по которому крепкий рассол подавали из накопительного бака. Заслонка была закрыта как положено.
Я пошёл вдоль стены старого сарая. На стене висел жестяной водосточный желоб, весь в рыжих пятнах. С него вода должна была уходить в бочку для технических нужд. Бочка стояла почти пустая.
— Странно, — сказал я.
— Что именно? — спросил дед.
— Дождь был. А бочка пустая.
Он посмотрел вверх. Желоб на крыше был цел. Труба тоже.
— Значит, вода ушла куда-то ещё.
Мы стали искать, но ничего очевидного не нашли. Земля вокруг варниц уже высохла. На досках не осталось мокрых потёков.
Я сел на корточки возле бортика и увидел на деревянной рейке тонкую белую полоску. Таких реек в каждой варнице было по две. Ими отмечали уровень воды. Полоска шла выше нынешней поверхности примерно на три пальца.
— Здесь вода стояла выше, — сказал я.
— Вчера вечером? — спросила Анна Петровна.
— Не знаю. Но соль осталась на дереве.
На остальных рейках белая кайма тоже была, но едва выше нынешнего уровня. В четвёртой варнице разница была заметной.
Мы достали журнал. Вчера вечером уровень во всех четырёх варницах записали почти одинаковый. Значит, ночью именно в четвёртую действительно добавилась вода, а потом часть её успела испариться.
Оставалось понять, как.
Дед принёс стремянку. Я держал её снизу, пока он осматривал водосток. В самом углу крыши труба заканчивалась поворотным носиком: летом его можно было направить либо в бочку, либо в длинный жёлоб, чтобы промывать площадку.
Носик смотрел не на бочку.
Он смотрел в сторону варниц.
— Но до четвёртой отсюда метра три, — сказал я.
— Посмотрим уклон, — ответил дед.
Мы вылили кружку обычной воды в начало жёлоба. Тонкая струя побежала по металлу, дошла до края, упала на наклонную доску настила и исчезла под ней.
Анна Петровна сняла одну доску. Под настилом обнаружился старый дренажный канал. Его делали, чтобы отводить воду от сарая. Канал шёл точно к четвёртой варнице, но когда-то между ними стояла перегородка. Перегородку убрали при реставрации, а про канал забыли.
— Значит, ночью крыша собрала дождь, — сказал я, — вода ушла не в бочку, а по жёлобу, потом под настил и прямо сюда.
Анна Петровна кивнула.
— И разбавила рассол.
Она снова опустила ареометр в пробу.
Теперь я уже смотрел на шкалу не как на набор тонких рисок. Прибор сидел низко, потому что жидкость была менее плотной. В соседней пробе он торчал выше.
— Что делать с завтрашним показом? — спросил я.
— У нас есть запас крепкого рассола. А этот вернём в накопительный бассейн и снова выпарим.
Мы переставили поворотный носик к бочке и закрепили его скобой, чтобы ветер не развернул обратно. Потом пометили старый канал красной дощечкой: «ДРЕНАЖ». Анна Петровна сказала, что позже сделает нормальную табличку.
Разбавленный рассол перекачивали ручным насосом. Я качал рычаг, дед следил за шлангом, а Анна Петровна записывала объём. Под вечер белые варницы перестали резать глаза: солнце ушло ниже, и поверхность воды стала серо-розовой.
В пустую четвёртую варницу залили запасной крепкий рассол. Ареометр всплыл заметно выше.
— Вот теперь похоже, — сказал я.
— Пока только на хороший рассол, — ответила Анна Петровна.
Утром я пришёл раньше деда. На поверхности четвёртой варницы ещё не было сплошной корки, но возле деревянных стенок уже выросли мелкие квадратные кристаллы. Я наклонился так близко, что увидел, как они лежат один на другом тонкими прозрачными ступеньками.
Когда приехали школьники, Анна Петровна показала им две пробы и ареометр, потом подвела к рейке с белой полосой.
— Как вы думаете, почему здесь метка выше воды? — спросила она.
Руки поднялись сразу.
Кто-то сказал, что вода испарилась. Кто-то — что варницу наклонили. Один мальчик предположил, что соль сама выползла по дереву.
Я стоял сбоку и молчал. Мне хотелось ответить, но это уже был их вопрос.
Потом Анна Петровна попросила меня показать старый дренажный канал. Я снял одну доску настила, и все по очереди заглянули вниз.
— Получается, одна неправильная труба испортила весь бассейн? — спросила девочка в зелёной кепке.
— Не труба, — сказал я. — Она делала ровно то, для чего её поставили. Просто после реставрации вода стала попадать не туда, куда раньше.
Дед услышал и кивнул, но ничего не добавил.
К полудню солнце стало сильнее. На четвёртой варнице кристаллов прибавилось. Они ещё были слишком мелкие, чтобы собирать их деревянной лопаткой, зато теперь все четыре поверхности выглядели почти одинаково.
Перед отъездом я снова посмотрел на белую полоску на рейке. Анна Петровна хотела её смыть, но потом передумала.
— Оставим до конца сезона, — сказала она. — Хорошая метка.
Я провёл пальцем рядом, не касаясь соли. Полоса была тонкая и неровная. Если не знать, зачем смотреть, её легко было принять за обычный след высохшей воды.
А в бочке под водостоком после короткого дневного дождя уже стучали первые тяжёлые капли.