Надя заметила зелёный отсвет ещё с улицы. В витрине мастерской стояли бутылки — коричневые, прозрачные, синие, — и только одна, самая невзрачная, будто держала внутри тонкую полоску вечернего света.
— Она светится? — спросила Надя, когда дедушка открыл дверь.
— Отражает, — сказал он. — Скорее всего.
«Скорее всего» у дедушки означало, что он уже хочет проверить.
Мастерская принадлежала Ирине Павловне, которая делала витражи для подъездов, кафе и старых домов. На длинном столе лежали стеклорезы с маленькими колёсиками, медная лента, паяльник и десятки цветных обрезков. Бутылки она собирала отдельно: из ровных стенок иногда получались небольшие вставки.
Зелёную бутылку принёс утром дворник. На боку у неё была царапина, горлышко сколото, поэтому пить из неё всё равно никто бы не стал.
— Поставила к остальным, а через час увидела это, — сказала Ирина Павловна.
Она закрыла жалюзи. Полоска исчезла.
— Значит, солнечный зайчик, — решил дедушка.
Надя подошла к окну. Солнце уже ушло за соседний дом.
— Тогда откуда он был двадцать минут назад?
Ирина Павловна вынесла настольную лампу. Обычный белый свет ничего не изменил. Бутылка оставалась просто зеленоватой и пыльной.
На полке лежал маленький фонарик с фиолетовым стеклом.
— Это ультрафиолетовый, — объяснила Ирина Павловна. — Им иногда ищут следы клея на старом стекле. Глазом такой свет виден плохо, зато некоторые вещества отвечают на него своим цветом.
Она направила луч на бутылку.
Стекло вспыхнуло ярким яблочно-зелёным.
Надя даже отступила.
— Вот теперь она точно светится.
— Светится, — согласилась Ирина Павловна. — Но вопрос стал интереснее.
На обычных синих и красных кусочках фонарик почти ничего не менял. Один жёлтый обрезок дал слабый молочный блеск, а бутылка сияла так, будто внутри зажгли лампочку.
Дедушка сразу предложил поискать клей или краску.
Они вымыли небольшой участок бутылки. Зелёное сияние осталось.
Потёрли стекло снаружи спиртовой салфеткой. Ничего.
Посветили через дно, через бок, через толстый край у донышка. Толстые места светились сильнее.
— Значит, дело в самом стекле, — сказала Надя.
Ирина Павловна не ответила сразу. Она надела очки, посмотрела на бутылку сбоку и нашла на донышке едва заметные выпуклые буквы.
— Заводская. И не новая.
Она достала коробку с образцами. В ней хранились маленькие подписанные кусочки: «кобальтовое», «медное», «марганцевое», «современное флоат-стекло». Последнее было почти бесцветным.
— Цвет стекла получают добавками, — сказала она. — Но угадывать добавку по одному свечению я бы не стала.
— А можно узнать точно?
— Можно узнать лучше, чем сейчас. Для начала — сравнить.
Надя любила такие ответы. Они не обещали мгновенной разгадки, зато оставляли место для работы.
Они выключили верхний свет и разложили образцы на белой бумаге. Ультрафиолетовый луч двигался слева направо. Одни кусочки оставались тёмными, другие становились голубоватыми. Один старый зеленоватый образец вспыхнул почти так же, как бутылка.
На бумажной этикетке было написано: «сосуд, 1930-е, состав не определён».
— И что теперь? — спросил дедушка. — У нас две загадки вместо одной.
— Это хороший результат, — сказала Ирина Павловна. — Плохой был бы, если бы мы уверенно назвали вещество, которого там нет.
На следующий день Надя вернулась после школы. Ирина Павловна уже позвонила знакомому реставратору из краеведческого музея. Тот предложил не царапать бутылку и не откалывать образец, а сначала посмотреть её прибором, который определяет элементы по тому, как материал отвечает на рентгеновское излучение.
— Рентген для бутылки? — удивилась Надя.
— Без снимка с костями, — засмеялся дедушка. — Просто прибор приложат снаружи.
В музее бутылку положили на серую подкладку. Реставратор Андрей Сергеевич держал небольшой анализатор, похожий на толстый пистолет с экраном. Наде велели стоять за отмеченной линией, пока идёт измерение.
Через полминуты на экране появилась таблица.
Андрей Сергеевич медленно прочитал её и нахмурился.
— Интересно.
— Что там? — сразу спросила Надя.
— Много обычного для стекла. И заметное количество урана.
Дедушка перестал улыбаться.
Андрей Сергеевич поднял ладонь.
— Спокойно. Старое урановое стекло действительно делали с соединениями урана — они придают оттенок и яркую зелёную флуоресценцию под ультрафиолетом. Но название звучит страшнее, чем эта конкретная вещь. Мы всё равно измерим фон дозиметром и решим, как её хранить.
Дозиметр положили рядом с бутылкой, потом отодвинули на полметра. Реставратор записал показания.
— Для музейного образца годится. На кухню я бы её не возвращал: горлышко сколото, происхождение неизвестно, да и вообще старую технически интересную вещь лучше не использовать как посуду.
Надя снова посмотрела на невзрачное зелёное стекло. Днём, без фонарика, оно ничем не выделялось.
В музее нашли похожую бутылку по каталогу старого стекольного завода. Форма совпадала не полностью, зато время оказалось подходящим: конец двадцатых или начало тридцатых годов. Точную марку установить не удалось.
— Значит, разгадали не всё, — сказала Надя.
— И это тоже нормальный итог, — ответил Андрей Сергеевич. — Мы знаем материал лучше, знаем примерный возраст и знаем, чего пока не знаем.
Ирина Павловна предложила передать бутылку музею. Дворник, который её нашёл, согласился при условии, что на табличке не напишут: «найдено в мусоре за гаражами».
— Напишем: «обнаружено при разборе хозяйственного участка», — пообещал Андрей Сергеевич.
Через две недели Надя пришла на небольшую выставку про городское стекло. Бутылка стояла в тёмной витрине. Раз в несколько минут внутри включалась безопасная ультрафиолетовая подсветка, и тогда стекло становилось ярко-зелёным.
Рядом лежала карточка: «Бутылка из уранового стекла. Предположительно первая треть XX века. Производитель не установлен».
Надя прочитала её дважды.
Ей понравилось именно последнее предложение.
Свет в бутылке оказался настоящим, а неизвестность — тоже.