В августе у нас на катке выпал снег.
Не на улице, конечно. На улице было тридцать градусов, асфальт возле служебного входа пах горячей резиной, а продавец лимонада перестал класть ценники на бутылки: они всё равно отклеивались. Снег лежал внутри — в коридоре между ледовой ареной и мастерской.
Я увидел его первым. Белая полоса начиналась у двери, тянулась вдоль стены и исчезала под тележкой с заточенными коньками.
— Николай Андреевич! — позвал я. — У нас зима протекла.
Николай Андреевич заведовал холодильными машинами и не любил громких выводов.
— Сначала палец убери, — сказал он. — Потом будем решать, что протекло.
Я уже хотел потрогать снег. Пришлось спрятать руку в карман.
Мы пришли на каток потому, что мама красила указатели перед открытием сезона, а мне разрешили помогать в мастерской. Я подписывал коробки с винтами и считал резиновые прокладки. Лёд на большой арене не растапливали даже летом: утром там тренировались фигуристы, а вечером хоккеисты.
Николай Андреевич присел у белой полосы. Поддел её пластиковой карточкой. Это оказался не снег, а мелкие кристаллы льда.
— Иней, — сказал он. — Влажный воздух встретился с холодной поверхностью, вода осела и замёрзла.
— Почему раньше не встречался?
— Вот это полезный вопрос.
На двери висел термометр. В коридоре было плюс семь. На арене — минус пять. Из мастерской тянуло тёплым воздухом.
Мы вытерли иней и закрыли дверь. Через десять минут белая дорожка появилась снова.
— Значит, не дверь, — сказал я.
— Значит, не только дверь.
Николай Андреевич достал маленький прибор с экраном. Он показывал влажность воздуха. У мастерской было семьдесят восемь процентов, у арены — девяносто два.
— Слишком много, — сказал он. — Осушитель должен забирать воду из воздуха.
Осушитель стоял под потолком за решёткой и гудел как обычно. На его корпусе горел зелёный огонёк.
— Зелёный значит, что работает?
— Зелёный значит, что лампочка считает, будто всё работает.
Мы пошли вдоль инея. Он был толще у пола и почти исчезал выше колена. На стене белых пятен не было. Под тележкой дорожка поворачивала к вентиляционной решётке.
Я приложил к решётке бумажную салфетку. Она не прилипла, а отлетела мне в лицо.
— Воздух выходит, — сказал я.
— А должен входить, — ответил Николай Андреевич.
Он снял решётку. В шахте шумел вентилятор. Стрелка на корпусе показывала направление в сторону шахты, но поток шёл обратно.
— Вентилятор крутится наоборот?
— Трёхфазный двигатель может изменить направление, если после ремонта перепутали два провода. Но его вчера не ремонтировали.
Мы спустились в машинное помещение. Там было тесно, громко и пахло металлом. По трубам шёл холодный хладагент, который переносил тепло от льда к большим наружным радиаторам. Николай Андреевич показал мне две одинаковые серые коробки управления.
— Эта включает вытяжку. Эта — приток свежего воздуха.
На обеих горели зелёные лампы.
— Опять уверенные лампочки, — сказал я.
На двери шкафа висел журнал. Вчера вечером электрик проверял автоматику после грозы. Запись была аккуратная: «Питание восстановлено. Двигатели запущены. Аварий нет».
— Значит, всё началось после грозы, — сказал я.
— Возможно. Но запись не доказательство причины.
Мы вернулись наверх. Я взял три тонкие ленточки и привязал их к решёткам: у мастерской, у арены и в коридоре. Первая тянулась внутрь мастерской. Вторая едва двигалась. Третья упорно показывала, что воздух выдувает из холодной зоны в коридор.
— Потоки перепутались, — сказал я. — Но почему иней только у пола?
Николай Андреевич поставил на пол термометр. Там было плюс два. На уровне груди — плюс восемь.
— Холодный воздух тяжелее, — объяснил он. — Он стелется по полу. Влажный воздух попадает сюда, охлаждается, а вода замерзает там, где холоднее всего.
Мы открыли шкаф автоматики. Внутри находились переключатели с подписями. Один стоял в положении «РУЧНОЕ», хотя должен был быть в положении «АВТО».
— Вот и всё? — спросил я.
Николай Андреевич перевёл переключатель. Ничего не изменилось.
— Нет. Было бы слишком удобно.
Он проверил контакты и нахмурился. Команда на вентилятор приходила правильная, но воздух всё равно шёл не туда.
Я вспомнил стрелку на корпусе вентилятора.
— А если после грозы запустился резервный двигатель? Здесь ведь две коробки.
Мы снова посмотрели журнал. Под записью мелким почерком было добавлено: «Основной привод не вышел на режим. Включён резерв».
Резервный вентилятор находился за соседней панелью. На нём тоже была стрелка. Она смотрела правильно. Но гибкий воздуховод — толстая серебристая труба — после старой починки был присоединён крест-накрест: выход резервного вентилятора шёл в канал притока, а вход — в канал вытяжки.
— Он много месяцев стоял выключенным, — сказал Николай Андреевич. — Ошибка ждала первой аварии.
— Значит, гроза её не сделала. Только разбудила.
Николай Андреевич улыбнулся.
— Это уже очень полезный вывод.
Отключать вентиляцию надолго было нельзя. Пока мастер принёс инструменты, мы закрыли коридор и поставили предупреждение. Мама нарисовала на картоне снежинку и написала: «Скользко. Август временно отменён».
Воздуховоды переставили. Резервный вентилятор включили снова. Теперь салфетка прилипла к решётке, а ленточки повернулись в правильные стороны.
Мы вытерли пол насухо и стали ждать.
Через десять минут инея не было. Через двадцать тоже. Влажность начала снижаться: восемьдесят семь, восемьдесят два, семьдесят шесть процентов.
— Можно открывать коридор, — сказал Николай Андреевич. — Но завтра проверим ещё раз.
Я снял предупреждение. Под ним остался маленький кусочек льда размером с монету. Я положил его в пластиковый стакан и отнёс маме.
— Вот, последний августовский снег.
Пока она искала телефон, чтобы сфотографировать, снег превратился в две капли воды.
— Очень убедительное доказательство, — сказала мама.
— У нас сегодня вообще лампочки и доказательства не ладят.
На следующий день коридор был сухим. Николай Андреевич добавил в журнал новую строку: «Резервный воздуховод подключён правильно. Направление потока проверено лентой».
А под ней, после короткого раздумья, написал: «Зелёным лампам без проверки не верить».