В городском музее есть комната, куда посетителей обычно не водят. Там нет витрин и почти нет света. Зато вдоль стен стоят серые коробки с номерами, а на столе — проигрыватель, похожий на обычный, только рядом с ним лежат щётки, маленькие весы и лупа.
Я попала туда из-за дождя.
Мы с мамой пришли в музей за десять минут до закрытия летней выставки, а на улице вдруг хлынуло так, что идти до автобуса было бессмысленно. Мама знала хранительницу звукового архива, Анну Сергеевну, и та разрешила нам переждать ливень у неё.
— Только ничего руками не трогай, — сказала мама.
— Здесь это хорошее правило даже для взрослых, — добавила Анна Сергеевна.
Она как раз готовила запись для новой выставки. На экране компьютера была фотография площади сорокалетней давности, а из колонок звучал детский хор. Вернее, должен был звучать. Голоса вылетали такими тонкими и быстрыми, будто весь хор опаздывал на поезд.
Я рассмеялась.
Анна Сергеевна не рассердилась.
— Смешно. Но завтра это услышат посетители, и тогда будет уже не смешно.
На проигрывателе крутилась чёрная пластинка. Она была толще тех, что я видела у дедушки, и блестела не ровно, а будто под лаком остались слабые круги.
— Скорость неправильная? — спросила я.
— Первая мысль именно такая.
Анна Сергеевна показала три цифры на переключателе: 33, 45 и 78. Сейчас стояло 78.
— Старые пластинки часто вращались быстрее современных. На этикетке написано семьдесят восемь оборотов в минуту. Проигрыватель тоже показывает семьдесят восемь.
Она поставила запись сначала. Хор снова побежал вперёд. Я услышала пианино — оно тоже звенело слишком высоко.
— А если цифра врёт? — спросила я.
Анна Сергеевна посмотрела на меня поверх очков.
— Вот это уже полезный вопрос.
Мы ничего не стали переключать наугад. Она сняла пластинку, положила её в конверт и достала маленький серебристый диск с чёрно-белыми секторами.
— Стробоскопический круг, — сказала она. — Слово длинное, вещь простая. Когда метки бегут, скорость не та. Когда будто стоят на месте — та.
Она положила круг на проигрыватель и включила лампу над столом. Чёрные штрихи поплыли вправо.
— Значит, быстрее? — спросила я.
— Да. И заметно.
На дисплее по-прежнему горело 78.
Мама, которая до этого отвечала на сообщения у окна, подошла ближе.
— Электроника?
— Возможно. Но сперва проверим то, что можно увидеть.
Анна Сергеевна выключила проигрыватель и осторожно повернула его. Снизу была прозрачная крышка. Под ней виднелся ремень — тонкая чёрная петля, надетая на два круглых колеса.
— Ремень передаёт вращение от двигателя к диску, — сказала она. — Если механизм собран неправильно, надпись на панели может обещать одно, а диск получит другое.
Я наклонилась, но трогать не стала. Ремень сидел ровно.
— Тогда почему он спешит?
— Пока не знаем.
Это «не знаем» мне понравилось больше, чем если бы Анна Сергеевна сразу назвала причину. В музее всё вокруг было подписано, пронумеровано и разложено по коробкам, а посреди этого порядка стоял проигрыватель, который врал.
Анна Сергеевна достала ещё одну пластинку — современную тестовую.
— Её можно крутить на тридцати трёх. Посмотрим, одинаково ли ошибается механизм.
На 33 метки тоже поплыли. Но гораздо медленнее.
— Значит, ошибка разная, — сказала я.
— Именно.
Она открыла журнал обслуживания. На последней странице было записано: «Замена пассика. Чистка. Проверка 33/45». Про 78 — ни слова.
— Пассик — это тот ремень? — спросила я.
— Да.
Я посмотрела на дату. Ремень меняли две недели назад.
— А до этого старая пластинка играла нормально?
Анна Сергеевна пролистала журнал назад.
— В мае мы оцифровывали три диска на семьдесят восемь. Жалоб нет.
Теперь у нас было не просто «проигрыватель спешит». Было «он начал спешить после замены ремня, и сильнее всего на самой высокой скорости».
Анна Сергеевна сняла нижнюю крышку. Делала это она сама; мне разрешили только светить маленьким фонариком.
У двигателя было ступенчатое колесо: три дорожки разного диаметра. На одну из них и должен был ложиться ремень, когда менялась скорость.
— Смотри, — сказала она.
Я сначала ничего не увидела.
— На средней дорожке ремень идёт по центру. На нижней тоже. А на верхней…
Там ремень сидел у самого края. При переключении он поднимался выше, чем нужно, и цеплял широкую часть ступеньки.
— Поэтому диск крутится быстрее?
— Поэтому. Но вопрос ещё один: почему ремень туда забирается?
Новый ремень оказался чуть шире старого. Совсем немного — разница была меньше толщины спички. На двух скоростях это почти не мешало. На третьей край ремня попадал на соседний выступ.
Мама сказала:
— То есть виноват ремень?
Анна Сергеевна покачала головой.
— Ремень исправный. Просто не для этой модели. Виновато наше предположение, что одинаковая длина означает одинаковую деталь.
Она нашла в шкафу пакет со старым ремнём. Тот был растянут и для работы уже не годился, зато на нём сохранился номер. По номеру в каталоге нашлась точная ширина.
— Завтра закажем правильный, — сказала Анна Сергеевна. — Но выставка открывается утром.
Я посмотрела на компьютер.
— А запись нужна не прямо с пластинки? Можно же сделать файл сегодня, если крутить медленнее.
Анна Сергеевна улыбнулась.
— Можно. Только не на слух.
Она подключила к проигрывателю маленький прибор, который считал реальные обороты. Мы плавно уменьшили скорость, пока он не показал нужное значение. После этого Анна Сергеевна записала одну сторону пластинки в компьютер.
Хор перестал торопиться.
Сначала вступило пианино — спокойно, с тяжёлыми отдельными нотами. Потом дети запели песню про весеннюю площадь. Голоса оказались совсем не писклявыми. Один мальчик в середине куплета чуть запоздал и догнал остальных на следующем слове. На быстрой записи этого невозможно было заметить.
— Вот теперь они люди, — сказала мама.
За окном дождь уже закончился, но мы дослушали песню до конца.
Перед уходом Анна Сергеевна сохранила рядом с аудиофайлом заметку: «Временная оцифровка. Скорость измерена отдельно. Проигрыватель требует штатного пассика». Никаких героических слов там не было.
На следующий день мы снова пришли в музей. В зале висела фотография площади, а под ней стояли наушники. Я надела их и услышала тот же хор.
Рядом двое посетителей спорили, где на старой фотографии находился киоск с мороженым. Никто не замечал, что песня могла звучать совсем иначе.
Мне это почему-то нравилось.
Через неделю Анна Сергеевна прислала маме фотографию нового ремня и стробоскопического круга. Чёрные штрихи на снимке, конечно, не двигались.
Но я всё равно долго на них смотрела.