В старой типографии была буква, которая всегда опаздывала.
Я говорю не о работнике и не о посетителе. Опаздывала настоящая печатная буква «Р». На первом оттиске её почти не было, на втором она появлялась серой, а на третьем становилась такой же чёрной, как остальные.
Я заметил это в субботу, когда помогал деду печатать афиши для дворового праздника. Дед набирал заголовок металлическими литерами — маленькими брусками с выпуклыми зеркальными буквами. Их зажимали в раму, покрывали краской и прижимали к бумаге тяжёлым валиком.
На пробном листе было написано:
«ПРАЗДНИК СТАРОГО ДВОРА».
Только первое слово выглядело как «П АЗДНИК».
— Букву забыли? — спросил я.
— Нет, вот она, — дед ткнул карандашом в раму. — Стоит между «П» и «А».
Он провёл по набору пальцем, осторожно, чтобы не испачкаться. Все литеры были на одной высоте. Дед добавил краски и прокатил второй лист.
«ПРАЗДНИК» теперь читался целиком, но «Р» оставалась бледной.
— Краски ей не хватает, — решил я.
— Тогда она была бы бледной каждый раз.
Третий лист получился безупречным. Мы сложили три оттиска рядом: пустое место, серая буква, чёрная буква.
Дед снял «Р», протёр её, поставил обратно и напечатал ещё три листа. Всё повторилось.
— Упрямая, — сказал он.
— Или холодная.
— Почему холодная?
— Потому что ей нужно время, чтобы начать работать.
Дед посмотрел на меня поверх очков. Он не любил объяснения, которые звучат красиво, но ничего не проверяют.
— Как узнаем?
Я потрогал металлические литеры. Все были прохладными. «Р» ничем не отличалась.
Мы поменяли её местами с другой «Р» из маленького слова «двора». Теперь в заголовке все буквы печатались сразу, а внизу появилась новая опоздавшая буква.
— Значит, виновата сама литера, — сказал я.
— Уже лучше. Но чем именно?
Под лупой её поверхность казалась ровной. Ни трещины, ни засохшей краски. Я приложил литеру к стеклу и заметил, что она едва качается.
— Ножка кривая?
Дед положил рядом исправную «Р». Обе качались одинаково: выпуклая буква на верхней грани не позволяла поставить их прямо.
Тогда мы сделали отпечаток без краски на тонкой копировальной бумаге. Исправная литера оставила чёткий след сразу. Упрямая — тоже.
— Давление есть, — сказал дед. — И высота правильная.
Я уже хотел признать, что буква просто вредная, но увидел на краю первой афиши маленькое жирное пятно. На второй оно было меньше, на третьей исчезло.
— Краска сначала уходит сюда.
Мы снова рассмотрели литеру. На боковой стенке блестела тонкая бороздка. Она вела от верхней площадки вниз, как водосток с крыши. Когда валик проходил впервые, часть краски затекала в бороздку. Во второй раз канавка уже заполнялась, и краски на букве оставалось больше. На третьем проходе она печатала нормально.
— Нашли? — спросил я.
Дед не ответил. Он вымыл литеру растворителем, высушил и нанёс краску маленькой резиновой подушечкой вместо валика. Буква снова опоздала.
— Теперь нашли, — сказал он. — Канавка действительно забирает краску.
Перед починкой дед предложил ещё одну проверку. Мы повернули набор в раме на сто восемьдесят градусов, чтобы валик проходил по буквам с другой стороны. Если бы причина была в направлении движения, «Р» должна была вести себя иначе. Но первый отпечаток снова оказался пустым именно на её месте. Потом мы нагрели литеру в ладони и сравнили её с холодной. Результат не изменился. Моя догадка про температуру исчезла без всякого сожаления: хорошая догадка должна выдерживать опыт, а не только нравиться тому, кто её придумал.
На отдельной полоске бумаги мы печатали одну «Р» шесть раз подряд. След становился темнее ступеньками. Я отметил номера и положил лист рядом с лупой. Теперь было видно, что краска не просто случайно распределяется по поверхности: каждый следующий проход заполняет одно и то же место. Именно после этой проверки я заметил жирную точку у края бумаги.
Но откуда она взялась? Литеры хранились в деревянной кассе, каждая в своём отделении. Дед показал пустую ячейку. На дне лежала металлическая скрепка.
— Я вчера прикреплял список букв и уронил её, — вспомнил я.
Скрепка была согнута. Когда литера лежала сверху, острый конец царапал её бок при каждом движении ящика. Я почувствовал себя так, будто испортил не кусочек металла, а целое слово.
— Значит, афиши придётся печатать без этой «Р».
— Или починить, — сказал дед.
Он не стал выравнивать бороздку напильником: можно было задеть печатающую площадку и изменить высоту буквы. Вместо этого мы заполнили царапину крошечной каплей твёрдого воска, сняли лишнее деревянной палочкой и снова вымыли верхнюю грань.
Первый оттиск вышел чётким.
Второй тоже.
На третьем буква не стала ни темнее, ни светлее. Она перестала приходить позже остальных.
Мы напечатали сорок афиш. Я проверял каждую десятую и записывал результат карандашом на обороте пробного листа. Дед сказал, что одна удачная попытка — это случайность, а повторяющийся результат уже похож на исправление.
Когда работа закончилась, я вытащил из кассы все бумажки и нашёл ещё две скрепки. Мы заменили их кусочками малярной ленты, которые не могли поцарапать металл.
Первую неудачную афишу дед не выбросил. Он повесил её над ящиком с литерами. В слове «ПРАЗДНИК» по-прежнему зияло белое место.
Под ним я приписал карандашом: «Буква не потеряна. Проверяйте кассу».