В мастерской дяди Романа было столько часов, что тишина там никогда не получалась. Одни тикали громко, как каблуки в пустом коридоре. Другие шептали, будто считали про себя. Третьи молчали, но дядя Роман всё равно время от времени подходил к ним, открывал заднюю крышку и прислушивался.
Мила любила сидеть у окна за узким столом, где ей разрешали сортировать винтики по коробочкам. В тот августовский день она заметила странность первой.
Старинные настенные часы с тёмным деревянным корпусом пробили четыре раза.
Через несколько секунд они пробили ещё четыре.
— Они передумали? — спросила Мила.
Дядя Роман поднял голову от лупы.
— Кто?
Часы снова замолчали и принялись спокойно тикать.
— Эти. Сначала было четыре часа. Потом опять четыре.
— Не бывает, — сказал дядя Роман без особой уверенности и подошёл ближе.
Он открыл стеклянную дверцу, посмотрел на циферблат, потом на два латунных барабана внутри корпуса.
— Ход отдельно, бой отдельно, — объяснил он. — Одна часть механизма двигает стрелки, другая считает удары. Если они рассорились, часы могут показывать одно, а отбивать другое.
— Но они отбили одно и то же дважды.
— Вот это уже интереснее.
Часы принесли утром из старого читального зала районной библиотеки. Через неделю зал должны были открыть после ремонта, и заведующая попросила вернуть часы на место: без них, сказала она, высокий потолок выглядит так, будто чего-то ждёт.
Дядя Роман проверил рычаг, который запускал бой, осторожно провернул минутную стрелку до половины пятого. Раздался один короткий удар.
— Половина, — сказал он.
Потом довёл стрелку до пяти. Часы ударили пять раз. И только один раз.
— Исправились, — сказала Мила.
— Это хуже всего.
— Почему?
— Потому что неисправность, которая исчезла при проверке, потом любит вернуться при хозяине.
Он оставил часы на стенде. До вечера они били правильно: половины одним ударом, целые часы — сколько положено. В шесть Мила уже почти забыла про двойной бой.
А в семь случилось снова.
Семь ударов. Тишина. Несколько спокойных тиков.
И ещё семь.
Дядя Роман не тронул часы.
— Теперь ничего не двигаем, — сказал он. — Сначала смотрим.
Мила подошла сбоку. За циферблатом медленно вращалось колесо с глубокими вырезами по краю. Рядом лежал рычажок. Во время боя он поднимался и опускался, позволяя молоточку ударять по спиральной стальной пружине.
— Это колесо считает? — спросила она.
— Да. Его называют счётным. Вырезы говорят механизму, когда остановиться.
— А почему он начал считать второй раз?
— Пока не знаем.
Мила села обратно, но уже не сортировала винтики. Она записала на листке: «4 — два раза. 5 — один. 6 — один. 7 — два».
— Похоже на нечётные, — сказала она.
— Четыре нечётное?
— Тогда не похоже.
В восемь часы пробили один раз. То есть сначала восемь, как положено, а через несколько секунд — ещё восемь.
Мила зачеркнула догадку.
В половине девятого часы сделали один удар и не повторили его.
— Значит, только на целых часах, — сказала она.
— Уже полезно.
Дядя Роман снял боковую деревянную панель. Мила посветила маленьким фонариком. Механизм был похож на тесный металлический город: колёса, оси, рычаги, пружины.
— Если сейчас полезем всё разбирать, — сказал дядя Роман, — мы можем случайно убрать след. Лучше поймать момент.
Они дождались девяти.
Мила смотрела не на молоточек, а на рычаг запуска. В девять он поднялся, механизм отбил девять, рычаг опустился.
Пять тиков.
Потом рычаг едва заметно дёрнулся вверх.
— Вот! — сказала Мила.
Бой пошёл второй раз.
Дядя Роман остановил маятник.
— Видел.
Он потрогал рычаг деревянной палочкой. Тот сидел на оси с небольшим люфтом.
— Слишком свободно?
— Немного. Но если бы дело было только в нём, повтор случался бы чаще.
Мила снова посмотрела на листок. Четыре, семь, восемь, девять. Никакого красивого правила.
На улице за окном стало темнее. Дядя Роман включил настольную лампу.
И тут Мила увидела на полированной латунной пластине маленькое светлое пятно. Оно дрожало в такт маятнику.
— А это что?
— Блик.
— Он движется.
— Маятник движется, вот и блик движется.
Мила наклонилась. Блик шёл от узкой щели между шторами, отражался от стекла шкафа с будильниками и попадал внутрь открытого корпуса.
— Днём такого не было, — сказала она.
— Был солнечный свет.
— Но двойной бой тоже был не всегда.
Дядя Роман усмехнулся.
— Ты предлагаешь обвинить освещение?
— Я предлагаю закрыть штору.
Они закрыли. В десять часы пробили десять раз и остановились.
— Пока один-ноль в пользу шторы, — сказал дядя Роман.
Мила уже хотела радоваться, но он снова открыл штору и поставил возле часов настольную лампу так, чтобы свет падал примерно с той же стороны. Часы молчали.
— Значит, свет ни при чём, — сказала Мила.
— Или не свет.
Он убрал лампу.
В одиннадцать бой повторился дважды, хотя штора была закрыта.
— Ноль-ноль, — сказала Мила.
Дядя Роман снял часы со стенда и поставил их на стол.
— Стоп. Что мы изменили, когда закрывали штору?
— Свет.
— Ещё.
Мила огляделась.
— Ты подходил к окну.
— Ещё.
— Я закрыла штору.
— А стол?
Они оба посмотрели на высокий стенд. Он стоял на старом дощатом полу, рядом с батареей. Когда Мила подошла и положила ладонь на край, стенд чуть качнулся.
Совсем чуть-чуть.
— В библиотеке пол каменный, — сказал дядя Роман.
Он вернул часы на стенд и слегка надавил пальцем на верхнюю планку. Корпус качнулся, маятник прошёл дугу шире, а рычажок запуска дрогнул.
— Вот оно? — спросила Мила.
— Очень похоже.
Но дядя Роман не стал ничего подкладывать сразу. Он достал тонкий уровень — прозрачную трубочку с пузырьком.
Правая сторона стенда оказалась ниже левой.
— У часов маятник должен висеть ровно, — объяснил он. — А у этого корпуса ещё и механизм боя чувствительный. Когда стенд качается, ослабленный рычаг иногда возвращается за край кулачка и запускает бой снова.
— Почему не каждый раз?
— Потому что качание каждый раз разное. Кто-то прошёл, кто-то опёрся на стол, доска под ножкой чуть сыграла.
Мила вспомнила четыре часа. Тогда курьер заносил большую коробку. В семь она сама дважды вставала за карандашом у окна. В восемь дядя Роман выдвигал тяжёлый нижний ящик.
Красивого числового правила действительно не было. Был пол.
Дядя Роман снял рычаг, заменил тонкую втулку на оси и убрал лишний люфт. Потом подложил под ножку стенда металлическую пластинку и снова проверил уровень.
— Теперь испытаем нечестно, — сказал он.
В полночь они не собирались ждать, поэтому дядя Роман перевёл стрелки к двенадцати. Часы отбили двенадцать.
Мила прошла мимо стенда тяжёлыми шагами.
Ничего.
Она открыла и закрыла нижний ящик.
Ничего.
Дядя Роман даже слегка толкнул край стола.
Маятник качнулся, но бой не включился.
— А теперь честно, — сказал он и вернул стрелки на настоящее время. — Оставим до утра.
На следующий день Мила пришла раньше открытия мастерской. Часы тикали на стенде. Рядом лежал лист дяди Романа: «1 — один раз. 2 — один раз. 3 — один раз. 4 — один раз. 5 — один раз. 6 — один раз».
— Ты ночью не спал? — спросила Мила.
— Спал. Поставил телефон записывать звук.
Они отвезли часы в библиотеку после обеда. В читальном зале пахло свежей краской и книгами, которые только вернули на полки. Часы повесили между двумя высокими окнами.
Заведующая библиотекой посмотрела на них с подозрением.
— А дважды они теперь не будут?
— Если только вы не захотите два раза закрывать библиотеку, — сказал дядя Роман.
Мила отошла к дальнему столу. В четыре часа механизм зашуршал, молоточек ударил четыре раза, и высокий зал снова стал тихим.
Никто не двигался несколько секунд.
Потом заведующая выдохнула:
— Всё?
— Всё, — сказала Мила.
Она подошла к окну. На стекле лежал прямоугольник августовского солнца, а на деревянном корпусе часов медленно качалась тень маятника.
На этот раз у неё был только один ритм.