В мастерской дяди Серёжи карты печатали вручную. Сначала на бумагу ложился жёлтый цвет, потом красный, потом синий. Каждый слой проходил через отдельную сетку — тонкую рамку с рисунком, через который краску проталкивали резиновым ракелем.
Я любил смотреть, как пустой лист постепенно превращается в город. Сначала появлялись светлые кварталы. Потом красные крыши. Последними проступали река, пруды, таблички улиц и маленькие стрелки автобусных маршрутов.
В тот день мы печатали карту старого района для школьного праздника. На ней должны были быть отмечены библиотека, пожарная каланча, яблоневый сад и короткая дорога к пристани.
Первый лист получился правильно. Второй тоже. На третьем река вдруг оборвалась возле моста.
— Краски мало? — спросил я.
Дядя Серёжа провёл пальцем по краю синей сетки.
— Краски достаточно.
Он напечатал ещё один лист. Теперь река была целой, зато исчез маленький пруд у больницы. На следующем листе пруд вернулся, но пропала половина названия улицы.
Ошибки каждый раз возникали в новом месте. Дядя Серёжа снял сетку, промыл её и посмотрел на свет. Я тоже посмотрел. Все линии казались открытыми, нигде не было засохшей краски.
— Странно, — сказал он.
Обычно взрослые произносят это слово перед тем, как отправить ребёнка пить чай и не мешать. Дядя Серёжа так не сделал. Он положил рядом три неудачных листа и попросил меня найти, чем они отличаются.
Я долго смотрел. Бумага была одинаковая, рисунок тоже. Потом заметил, что один лист чуть выгнут посередине.
— Этот мокрый?
— Не мокрый. Влажный.
Мы достали пачку бумаги из шкафа. Верхние листы были сухими, нижние — прохладными и мягкими. Ночью в мастерской ливень бил в окно. На подоконнике осталась тонкая дорожка воды, хотя сам шкаф стоял в двух шагах от стены.
Дядя Серёжа положил на стол маленький прибор с экраном.
— Гигрометр, — сказал он. — Показывает, сколько влаги в воздухе.
Возле двери он показал сорок восемь процентов. У шкафа — семьдесят два.
— Воздух здесь сырее, — сказал я.
— Да. Но одной сыростью всё не объяснить. Сетка должна касаться листа ровно.
Мы напечатали сухой лист и влажный, не меняя ничего другого. На сухом карта вышла полной. На влажном снова исчез кусок реки.
Я провёл ладонью над бумагой. Влажный лист слегка вспухал, как тесто под полотенцем. Когда ракель проходил по сетке, бумага в одном месте прижималась к ней раньше, в другом позже. Синяя краска ложилась неравномерно.
— Значит, виновата бумага? — спросил я.
— Бумага ведёт себя так, как ей велит воздух, — ответил дядя Серёжа. — Лучше найти, откуда здесь столько влаги.
Мы отодвинули шкаф. За ним стена была сухая. Подоконник тоже. Тогда я заметил на полу несколько тёмных точек. Они тянулись от окна к шкафу, но не прямо, а дугой.
Над дугой проходила труба отопления. Под ней висел старый металлический желоб, который должен был отводить капли от холодного окна в небольшую банку. Банка стояла пустая.
— Капли не долетают, — сказал я.
Мы посветили фонариком. В желобе застрял комок бумажной пыли. Вода скапливалась перед ним, переливалась через край и падала на пол. От тёплой трубы она быстро испарялась, поэтому лужи не было, а воздух возле шкафа оставался влажным.
Дядя Серёжа снял желоб, вычистил его и вернул на место. Потом мы переставили бумагу в сухую комнату и разложили влажные листы между картонными прокладками. Печатать на них сразу было нельзя: им требовалось время, чтобы выровняться.
Но праздник начинался вечером, а карт нужно было сорок.
— Хватит сухой бумаги? — спросил я.
Мы пересчитали пачки. Тридцать один лист.
Дядя Серёжа задумался. Я посмотрел на бракованные карты. На каждой не хватало разного синего участка, но жёлтый и красный слои были целыми.
— А если допечатать только пропавшие места?
— Сеткой не получится. Второй проход может сдвинуть весь рисунок.
В углу стоял маленький ручной пресс для открыток. Для него использовали отдельные кусочки линолеума с вырезанным рисунком.
Мы выбрали девять бракованных карт, у которых пропали самые небольшие части: два пруда, несколько букв, три коротких участка реки. Дядя Серёжа вырезал простые формы на линолеуме, а я сделал прозрачные шаблоны с метками по углам. Через шаблон было видно, куда поставить маленькую печатную форму.
Работали медленно. На одной карте пруд получился чуть темнее. На другой буква «я» наклонилась, будто её толкнули. Но все дороги, водоёмы и названия снова читались.
Когда карты высохли, мы развесили их на длинной верёвке. Сорок городов качались под потолком. У каждого была синяя река, хотя девять рек пришлось собирать по кусочкам.
На празднике дети получали карты у входа и шли по отмеченному маршруту. Никто не заметил исправлений, кроме девочки в зелёной куртке. Она ткнула пальцем в более тёмный пруд.
— Здесь вода глубже?
Я уже хотел объяснить про влажность, желоб и ручной пресс, но дядя Серёжа ответил:
— На этой карте — да.
После праздника одну из исправленных карт мы оставили в мастерской. Дядя Серёжа подписал на обороте дату ливня и показания гигрометра. Желоб теперь чистили каждую неделю, а бумагу хранили подальше от окна.
Иногда я смотрю на ту карту. Река на ней ровная, пруд немного темнее остальных, а наклонённая буква «я» всё ещё будто спешит к пристани.