Есть окна, которым совершенно всё равно, какого они цвета. Вставили стекло — и пожалуйста. А есть такие, что с утра кажутся золотыми, к обеду зелёными, а вечером вдруг начинают спорить с мастером.
Именно такое окно попалось Мите.
Оно стояло в мастерской на большом деревянном столе и пока даже не было окном целиком. На листе бумаги лежал рисунок: круглая птица, ветка, солнце и широкая кайма из цветных кусочков. Рядом были разложены стёкла — красные, янтарные, синие, молочные и такие зелёные, будто их вырезали из летнего пруда.
— Не трогай края, — сказал Николай Петрович. — Они после резки острые.
Митя кивнул. Он пришёл в мастерскую не работать стеклорезом. Мама делала здесь рамы, а Мите разрешили помогать с безопасными делами: подавать бумажные шаблоны, подписывать номера деталей и держать кусочки на свету.
Витраж готовили для маленькой библиотеки. Старое окно треснуло зимой, и теперь по фотографии восстанавливали утраченный участок.
— Номер двадцать семь, — сказал Николай Петрович.
Митя нашёл бумажный шаблон.
— Вот. Крыло птицы.
— Верно. А стекло какое?
Митя посмотрел на фотографию. Крыло там было тёмно-синим.
— Синее.
— Вот и я вчера так решил.
Мастер подал ему два похожих кусочка. Один был ровного синего цвета, второй — серо-зелёный и на столе выглядел гораздо хуже.
— Какой выбираешь?
— Синий. Тут даже думать нечего.
— Тогда неси оба к окну.
У дальней стены стояла деревянная рама без стекла. За ней был двор и яркое августовское солнце. Митя поднял первый кусочек.
Синий на свету оказался почти фиолетовым.
— Красиво, — сказал он.
— Теперь второй.
Митя поднёс серо-зелёный.
И замолчал.
На просвет тот стал густым синим, ровно таким, как на старой фотографии.
— Это нечестно, — сказал Митя.
Николай Петрович засмеялся.
— Кому жаловаться будем?
— Стеклу.
— Жалуйся. Только оно давно так работает.
Митя снова положил оба кусочка на стол. Там правильный кусок опять сделался сероватым.
— Почему?
— Потому что мы смотрим на него по-разному. На столе свет отражается от поверхности и возвращается к нам. В окне свет проходит через стекло насквозь. Цвет бывает заметно разным.
Митя записал на полях схемы: «27 — смотреть на свету».
Через полчаса выяснилось, что номер двадцать семь был лишь началом неприятностей.
Деталь тридцать один, маленькое перо у хвоста, на столе казалась янтарной, а в окне становилась почти красной. Деталь восемнадцать выглядела зелёной при лампе и жёлтой у окна. А кусочек для солнечного луча вообще менял цвет в зависимости от того, какой стороной его повернуть.
— Вот этот точно колдует, — сказал Митя.
— Нет, — ответил Николай Петрович. — Он просто неровный. Видишь бороздки?
В стекле были тонкие волны. Когда свет проходил через них под разным углом, кусочек становился то светлее, то темнее.
— Значит, его надо повернуть правильно?
— И запомнить, как именно.
Митя нарисовал на бумажном шаблоне стрелку вверх.
К обеду на столе появилось восемь деталей со стрелками и пять с пометкой «проверить у окна».
А потом пришла Ольга Сергеевна из библиотеки.
Она принесла старую цветную фотографию, где витраж был снят с улицы.
— Нашла в архиве, — сказала она. — Может пригодиться.
Митя посмотрел на снимок и сразу увидел беду.
На фотографии крыло птицы было не синим.
Оно было зелёным.
— Но у нас же синее! — сказал он.
Николай Петрович поставил рядом две фотографии: старую, снятую из читального зала, и новую архивную, снятую с улицы.
С одной стороны крыло было синим. С другой — зеленоватым.
— Два разных витража? — спросил Митя.
Ольга Сергеевна покачала головой:
— Окно одно. Я его помню ещё до трещины.
Митя взял выбранный серо-зелёный кусок и посмотрел на него сначала со стороны двора, потом из мастерской.
— Он тоже разный.
— Именно, — сказал Николай Петрович.
— Тогда фотография не говорит, какого цвета стекло.
— Говорит, но только если знать, откуда снято, какой был свет и что находилось с другой стороны.
Это уже звучало хуже. До установки оставалось два дня, а выбрать детали по фотографиям оказалось нельзя.
Митя снова рассмотрел старый снимок. На нём рядом с птицей были жёлтые листья. В мастерской их уже вырезали из нового стекла, и они выглядели почти так же.
— А если сравнивать не сами цвета, а друг с другом?
— Объясни, — попросил Николай Петрович.
Митя положил на свет три готовых жёлтых листа и несколько кандидатов на синее крыло.
— На старой фотографии крыло темнее листьев вот настолько. И на другой тоже темнее. Если мы найдём стекло, которое на свету отличается от наших жёлтых примерно так же, будет лучше.
Николай Петрович не сказал «правильно». Он принёс белый лист картона и поставил его за образцами.
— Сначала одинаковый фон. Иначе сравним не то.
Они устроили маленький испытательный стенд. Белый картон за стеклом, фотография рядом, детали под одинаковым углом. Митя подписывал результаты.
Синий кусок оказался слишком тёмным. Ещё один — слишком фиолетовым. Третий подходил утром, но к двум часам становился ярче листьев и перетягивал на себя весь рисунок.
— Витраж опять спорит, — сказал Митя.
— Он не спорит. Это солнце переехало.
— Тогда подождём, пока оно переедет ещё раз.
После обеда они повторили проверку.
Лучшим оказался тот самый серо-зелёный кусок, который Митя утром забраковал первым.
Но оставалась ещё одна проблема: его не хватало на всё крыло.
В ящике лежал похожий обрезок, чуть светлее.
— Можно сделать крыло из двух? — спросил Митя.
— Можно, если шов попадёт на линию рисунка. Просто резать пополам нельзя.
Митя принёс схему. В старом витраже через крыло шла тонкая чёрная линия — граница между перьями.
— Вот сюда?
Николай Петрович приложил линейку.
— Вот сюда.
Митя вдруг почувствовал себя не помощником, который пишет номера, а человеком, от которого зависит кусок настоящего окна.
Мастер вырезал две детали и обернул края тонкой медной фольгой. Митя знал, что потом по этой фольге пройдёт припой и соединит кусочки прочным швом.
— Теперь проверка, — сказал он сам.
Они поставили обе части в раму рядом.
Из мастерской крыло стало глубоким синим. Со двора — зелёно-серым. Под вечер в нём появилась тонкая полоска света, потому что одно перо было чуть волнистее другого.
Ольга Сергеевна пришла снова перед закрытием.
Она долго смотрела на собранный участок.
— Похоже, — сказала она. — Но не как копия фотографии.
Митя напрягся.
Николай Петрович спросил:
— А как?
— Как я его помню. Утром оно было холоднее, вечером теплее. На фотографиях этого почти не видно.
Митя посмотрел на своё первое примечание: «27 — смотреть на свету».
Потом зачеркнул его и написал точнее: «27 — смотреть на свету с обеих сторон».
На следующий день витраж собрали целиком. Митя ещё раз сверил номера деталей и стрелки. Ни одна волнистая деталь не оказалась перевёрнута.
Когда окно установили в библиотеке, солнце было уже низко. Синее крыло птицы легло на пол длинным зеленоватым пятном.
— Оно всё-таки не синее, — сказал Митя.
— А какое? — спросила Ольга Сергеевна.
Он подумал.
— В окне — синее. На полу — зелёное. На столе было серое. Наверное, у него нет одного ответа.
Николай Петрович усмехнулся:
— Теперь говоришь как человек, который слишком долго смотрел на стекло.
Через неделю Митя снова пришёл в библиотеку. Ольга Сергеевна подвела его к окну.
В пасмурный день крыло выглядело совсем иначе — спокойным, почти дымчатым.
— Опять не то? — спросила она.
Митя встал сначала внутри, потом вышел на улицу и посмотрел с другой стороны.
— То самое, — сказал он. — Просто сегодня оно такое.
И больше с окном не спорил.