Я заметила это на третий день. В пять часов смотрительница ботанического сада проходила по дорожкам и звонила маленьким медным колокольчиком: посетителям пора к выходу. В половине шестого ворота закрывались. А ровно после этого, когда за кирпичной стеной стихали голоса, из дальнего угла сада начинал тянуться запах, похожий одновременно на ваниль, мокрую траву и тёплую корку хлеба.
Можно было бы сказать, что я сразу поняла, в чём дело, но это было бы неправдой. В первый вечер я решила, что где-то пекут булочки. Во второй — что садовник полил клумбу чем-то пахучим. Только на третий заметила: запах появляется у старой оранжереи, где на табличке было написано «Вечерние и ночные растения».
Летом я помогала тёте Лене, которая работала в саду. Помощь моя состояла из дел не особенно героических: протереть таблички, принести пустые горшки, записать температуру на термометре, собрать с дорожки упавшие ветки. Зато мне разрешалось ходить по служебной тропинке за оранжереей.
Там и стоял горшок с невзрачным кактусом.
Днём он выглядел так, будто всю жизнь собирался попросить прощения за собственный вид. Плоские зелёные стебли свешивались через край, на одном торчал длинный светлый бутон.
— Он уже неделю обещает, — сказала тётя Лена. — Всё собирается раскрыться.
— А мы всё время уходим.
— Растению расписание кассы неизвестно.
На табличке было написано: «Селеницереус. Цветение обычно начинается вечером». Рядом тётя Лена прикрепила лист наблюдений. В понедельник бутон был одиннадцать сантиметров. Во вторник — двенадцать с половиной. В среду его кончик начал расходиться.
В четверг директор сада разрешил нам остаться после закрытия. Не ради меня, конечно. Тётя Лена хотела сфотографировать цветок для коллекции и проверить, прилетит ли к нему кто-нибудь из ночных насекомых. Я получила складной стул, фонарик с красным стеклом и важное поручение: каждые пятнадцать минут отмечать, насколько раскрылся бутон.
В шесть вечера сад стал другим.
Пока по дорожкам ходили люди, я не замечала, сколько там мелких звуков. Теперь сверху шуршали листья липы, где-то капала вода из шланга, в кустах дважды сердито чиркнула птица. Оранжерея остывала после жаркого дня, и стёкла тихо постукивали в рамах.
Бутон раскрылся сначала на ширину моего мизинца.
Потом ещё.
К семи из него показались длинные белые лепестки. Запах стал таким сильным, что я перестала верить в булочную за стеной. Булочная не могла бы пахнуть на десять метров во все стороны.
— Зачем ему столько запаха? — спросила я.
— Мы пока наблюдаем, — ответила тётя Лена.
Она всегда так говорила, когда не хотела подсовывать мне готовый ответ.
В семь двадцать пять мимо цветка пролетела маленькая серая бабочка. Я записала её, хотя тётя сказала, что она, скорее всего, просто оказалась рядом. В семь сорок прилетел шмель, покружил и сел на раму оранжереи, где почти сразу заснул или сделал вид, что заснул.
А в восемь ничего не произошло.
Цветок раскрылся почти полностью — белый, размером с небольшую тарелку. Запах стоял густой. Но никто к нему не летел.
Тётя Лена нахмурилась.
— В прошлом году сюда прилетали бражники.
— Большие такие?
Она показала пальцами примерно пять сантиметров.
— Они могут зависать перед цветком в воздухе и тянуться хоботком к нектару.
Я посмотрела на тихую дорожку.
— Может, их больше нет?
Тётя Лена не ответила. В саду год назад меняли освещение. У главной аллеи теперь стояли новые фонари. Они светили вниз, как и положено, но служебная дорожка за оранжереей всё равно была заметно светлее, чем раньше.
Я решила, что разгадка в фонарях. Это было очень удобное решение: причина большая, видимая и уже готовая.
Мы попросили сторожа на десять минут выключить ближайший фонарь.
Стало темнее. Мы подождали.
Никто не прилетел.
— Значит, не свет, — сказала я.
— Значит, пока мы доказали только, что за эти десять минут никто не прилетел.
Это было менее приятно.
В восемь тридцать тётя Лена принесла старый журнал наблюдений. Там были записи за несколько лет: даты цветения, температура, дождь, иногда название насекомого. Я листала страницы и заметила, что почти все записи про бражников сделаны позже девяти.
— Мы слишком рано испугались?
— Возможно.
Но в девять бражник тоже не прилетел.
Зато я услышала за стеной сада равномерное шипение. Потом ещё раз. Между нами и соседним двором проходила узкая полоса газона. Там включилась автоматическая поливалка. Струя поворачивалась, доходила до края, возвращалась. Вместе с водой поднялся запах мокрой земли.
И тогда произошло странное: запах нашего цветка вдруг стал слабее.
Я подошла ближе. Сам цветок пах по-прежнему. Просто вокруг теперь пахло всем сразу — землёй, липой, водой.
— А насекомые запах вообще как находят? — спросила я.
— По воздуху. Летят против шлейфа запаха.
Я вспомнила дым из костра: он тоже не висит ровным облаком, а тянется полосой, рвётся и снова собирается.
Мы достали из кладовой лёгкие бумажные ленточки и привязали их на тонкие палочки в нескольких местах. Возле цветка они едва шевелились. У стены поток воздуха уходил вдоль дорожки, а потом его перебивал холодный воздух от мокрого газона.
Получалось, что запах цветка не исчезал. Его дорога менялась.
— Так поливалка прогнала бражников? — спросила я.
— Не торопись опять.
Полив закончился в девять двадцать. Через несколько минут воздух успокоился. Ленточки снова потянулись от оранжереи к кустам сирени.
В девять тридцать семь я услышала низкое гудение.
Сначала подумала на жука. Потом из темноты вылетело что-то серое и довольно крупное. Оно не село на цветок. Оно остановилось перед ним в воздухе.
Это выглядело неправильно, будто птица забыла махать крыльями достаточно медленно, чтобы я могла их увидеть. Бражник держался на месте, чуть сдвигался, возвращался, а потом вытянул длинный хоботок в середину цветка.
Я забыла про лист наблюдений.
— Соня, время, — тихо сказала тётя Лена.
Я посмотрела на часы.
21:37.
Бражник прилетал ещё дважды. Возможно, это был один и тот же, возможно, разные. Мы не стали ловить их ради проверки.
На следующий день тётя Лена поговорила с садовниками. Полив газона перенесли на более раннее время — не ради одного кактуса, а потому что ночью вода там и не была особенно нужна: почва успевала намокнуть до закрытия. Фонарь оставили. Выключать его без проверки оказалось бы слишком простым решением.
Через два дня распустился второй цветок.
На этот раз мы пришли к нему уже без ощущения, что обязаны немедленно найти проблему. Отмечали температуру, направление слабого ветра и время. В 21:19 появился первый бражник.
Я сидела на складном стуле и смотрела, как белый цветок медленно становится заметнее по мере того, как темнеет всё вокруг. За стеной ещё шумел город, но сюда этот шум приходил уже без слов.
Когда мы уходили, лепестки были раскрыты, а на дорожке лежала длинная тень от оранжереи. Утром цветок начнёт закрываться, и большинство посетителей его опять не увидит. Мне почему-то это больше не казалось несправедливым.