В среду я пришла в Дом культуры за своим шарфом и случайно стала главным человеком по расписанию. Это звучит лучше, чем было на самом деле.
Шарф я забыла накануне в малом зале после занятий по театру. Он был зелёный, длинный и такой колючий, что никто, кроме меня, добровольно его бы не взял. Я рассчитывала войти, найти шарф на спинке стула и уйти через две минуты.
У двери малого зала стояла тётя Лариса из хора и говорила в телефон:
— Нет, мы не опаздываем. Мы уже здесь. Но здесь уже они.
«Они» оказались четырьмя мальчиками с барабанами. Барабаны занимали почти весь коридор. Самый большой назывался бас-барабаном и выглядел так, будто его можно было использовать вместо круглого стола.
— У нас репетиция в три, — сказал барабанщик в красной футболке.
— У нас тоже в три, — ответила тётя Лариса.
Из зала донеслось:
— Раз, два, три, поворот!
Я заглянула внутрь. Там уже репетировали шесть девочек с лентами.
— А у них, видимо, тоже в три, — сказала я.
Тётя Лариса посмотрела на меня так, будто я сообщила о новом законе природы.
На двери висел лист расписания. В строке «15:00» действительно стояли три записи: «Хор», «Ударные», «Ленты». Все — малый зал.
— Отлично, — сказал барабанщик. — Создадим современное искусство.
— Даже не начинай, Артём, — сказала руководитель девочек с лентами, выглянув из зала.
Я нашла шарф. Он лежал там, где я его оставила. Можно было уйти. Но у тёти Ларисы уже было то выражение лица, которое появляется у взрослых, когда проблема вроде бы маленькая, а звонить придётся пяти людям.
— Кто составлял расписание? — спросила я.
— Администратор Ирина Сергеевна, — ответила она. — Но она сегодня на выезде. Телефон не берёт.
На стене рядом висела ещё одна таблица — на неделю. Я подошла ближе. Там у малого зала в три часа был только хор.
— А почему на двери три записи?
Все посмотрели на дверь.
— Вчера висела другая версия, — сказала руководитель лент. — Мы были в большом зале.
— А у нас вчера был кабинет двадцать четыре, — сказал Артём. — Но там сегодня выставка кружка макетов.
— Значит, кто-то переписал всё на один лист, — сказала я.
— Великолепно, — сказала тётя Лариса. — А теперь предлагаю всем репетировать у тебя дома.
Я засмеялась, но никто больше не засмеялся.
На первом этаже был большой зал, но там готовили сцену к вечернему спектаклю. В танцевальном классе шёл ремонт пола. Кабинет двадцать четыре действительно был заставлен картонными мостами, домиками и каким-то серым вокзалом размером с письменный стол.
Оставался фойе второго этажа. Там были диваны, два фикуса и автомат с водой.
— Хор сможет в фойе? — спросила я.
— Сможет, — сказала тётя Лариса. — Но нас двадцать два человека.
— Ленты?
— Нам нужен размах, — сказала руководитель. — И зеркало желательно.
— Барабаны?
Артём постучал пальцем по краю барабана.
— Нам нужно место, где никто не захочет нас выселить через пять минут.
Мы пошли смотреть здание. Я не собиралась командовать. Просто шла первой, потому что уже знала, где лежит лестница на третий этаж и где скрипит дверь в старую костюмерную.
За актовым залом нашлась репетиционная комната с пианино. Она была маленькая, но хор мог встать полукругом.
— Здесь акустика даже лучше, — сказала тётя Лариса и хлопнула один раз. Звук получился короткий, без гулкого хвоста. — Нам подходит.
— А пианино настроено? — спросила одна женщина из хора.
Тётя Лариса нажала две клавиши.
— Достаточно честно.
Хор остался там.
Для девочек с лентами мы нашли длинную галерею между двумя корпусами. Окна шли вдоль всей стены, а в тёмном стекле противоположной стены отражались фигуры.
— Это почти зеркало, — сказала я.
Руководитель сначала покачала головой, потом попросила одну девочку сделать поворот с лентой.
Лента прошла по воздуху и ничего не задела.
— Если поставить метки на полу, пойдёт, — решила она.
Ударным повезло меньше. Мы нашли комнату, где когда-то хранились декорации, но Артём ударил в маленький барабан, и из соседней двери тут же высунулась женщина в очках.
— Здесь кружок французского.
— Простите, — сказал Артём.
— Я ещё ничего не сказала.
— Но вы уже подумали.
Она закрыла дверь.
В конце коридора была грузовая лестница. Под ней — широкий закуток с бетонными стенами. Артём сыграл короткую дробь. Звук получился бодрый, но не разлетелся по всему этажу.
— Вот, — сказал он. — Подземный клуб.
— Это первый этаж, — сказала я.
— Тогда полуподземный.
Оставалась одна проблема: лестницей пользовались рабочие сцены. Через десять минут мимо нас понесли металлическую стойку, потом ящик с прожекторами.
— Тут нельзя перекрывать проход, — сказал рабочий в серой футболке. — И барабан ставьте не ближе метра к двери.
Мы отмерили метр длинным кабелем, который лежал у стены, и поставили бас-барабан так, чтобы проход оставался свободным.
В четыре часа всё работало. Хор пел за актовым залом. Ленты мелькали в галерее. Барабаны гремели под лестницей.
Я уже надела шарф и снова собралась уйти, когда пришёл мальчик с шахматной доской.
— А где кабинет двадцать четыре?
— Там выставка макетов.
— У нас шахматы.
Я закрыла глаза.
— Во сколько?
— В четыре.
За ним появился мужчина с футляром от саксофона.
— Подскажите, малый зал свободен?
— Зачем?
— У нас квартет.
Я сняла шарф.
— Так. Никто никуда не идёт. Сначала покажите, откуда у вас расписание.
Шахматист достал фотографию из родительского чата. Саксофонист открыл сообщение в телефоне. У них были разные таблицы. На одной в правом верхнем углу стояло «версия 6», на другой — «версия 7».
На двери малого зала висела версия 5.
Я вдруг поняла, почему всё съехало. Никто не ошибся в своём времени. Просто каждый пришёл с правильным расписанием — но правильным для разного дня.
— Надо не искать свободные комнаты, — сказала я. — Надо найти последнюю версию.
— Наконец-то, — сказал Артём, проходивший мимо за бутылкой воды. — А я уже начал привыкать к лестнице.
На стойке администратора лежала папка с распечатками. Самая свежая была версия 8. В ней шахматы стояли в библиотечной комнате, квартет — в малом зале, хор — за актовым, ленты — в галерее, а ударные почему-то всё ещё значились в кабинете двадцать четыре.
— Макеты там до пятницы, — сказала сотрудница гардероба, когда мы спросили её. — Это точно.
— Значит, и версия 8 уже не совсем верная, — сказала я.
В этот момент наконец позвонила Ирина Сергеевна. Тётя Лариса дала мне телефон.
— Почему мне?
— Потому что ты уже всё знаешь.
Я объяснила про версии, макеты и ударных.
Ирина Сергеевна молчала секунды три.
— Женя, ты возле стойки?
— Да.
— Там должен быть жёлтый маркер.
— Есть.
— Возьми версию 8. Зачеркни кабинет двадцать четыре у ударных. Напиши «под грузовой лестницей, проход не перекрывать». И крупно сверху: «Действует сегодня».
— А завтра?
— Завтра я сама всё перепечатаю и сниму старые листы.
Я так и сделала.
Шахматисты ушли в библиотечную комнату. Квартет занял малый зал. Через полчаса из разных частей здания одновременно доносились гаммы саксофона, счёт «раз-два-три», хоровое «о-о-о» и барабанная дробь.
Получалось ужасно, если стоять на лестнице между этажами, и совершенно нормально, если зайти в любую отдельную комнату.
Артём приклеил рядом с нашим жёлтым исправлением маленький листок: «Версия 8,5. Одобрено Женей».
— Убери, — сказала я.
— Почему? Исторический документ.
— Потому что завтра придёт Ирина Сергеевна и решит, что существует ещё одна версия.
Он подумал и снял листок.
На выходе я снова надела зелёный шарф. В гардеробе тётя Лариса спросила:
— Ты ведь только за ним приходила?
— Да.
— Нашла?
Я потрогала шарф.
— Почти сразу.
— Тогда почему ты здесь два часа?
Я посмотрела на восемь листов расписания, сложенных стопкой на стойке.
— Потому что у некоторых вещей очень длинный путь от «нашла» до «ушла».
В этот момент сверху загрохотал бас-барабан, и Артём крикнул:
— Женя! Версия девять нужна!
— Не нужна! — крикнула я в ответ и наконец вышла на улицу.