В пустом актовом зале слышно было даже то, как в батарее перекатывается вода. Поэтому Артём сразу заметил странность: пианино сыграло «ля», а следом будто кто-то очень тихо повторил ту же ноту и тут же передумал.
Он нажал клавишу ещё раз.
Звук поплыл: ровный, потом чуть громче, чуть тише, снова громче. Словно у ноты внутри работал маленький вентилятор.
— Не дави её до смерти, — сказал из-за крышки инструмента настройщик Сергей Павлович.
Он приехал в школу утром, потому что вечером должен был быть концерт. На сцене стояли раскрытый ящик с ключами, войлочные клинья и красная полоска ткани. Артём пришёл помочь учительнице расставить стулья, но стулья закончились быстрее, чем работа у пианино.
— Я не давлю. Она сама дрожит.
— Хорошее слово. Дрожит.
Сергей Павлович попросил сыграть соседние клавиши. «Соль» прозвучала чисто. «Си» — тоже. А «ля» опять медленно закачалась по громкости.
Настройщик поднял верхнюю крышку. Внутри тянулись струны: толстые медные слева и тонкие стальные справа. Артём прежде видел их только мельком и почему-то думал, что каждой клавише положена одна струна.
— Здесь три, — сказал Сергей Павлович и показал на одинаковые тонкие струны. — Они звучат вместе. Так нота получается ярче.
Он вставил между двумя струнами узкие войлочные клинья. Осталась свободной одна. Артём нажал «ля».
Теперь звук был тоньше, зато стоял ровно.
— Значит, виновата одна из тех, которые вы заткнули?
— Осторожнее со словом «виновата». Проверим.
Сергей Павлович освободил вторую струну, а первую заглушил. Снова ровно. Потом третью. Тоже ровно.
Артём нахмурился.
— По одной все нормальные. Вместе ненормальные. Это нечестно.
— Для физики вполне честно.
Настройщик освободил две струны сразу. Закачивание вернулось.
Он ударил по клавише и поднял палец. Звук медленно менялся: громче — тише — громче.
— Слышишь эти волны?
Артём кивнул.
— Это называют биениями. Две струны звучат почти одинаково, но не совсем. В одни моменты их колебания помогают друг другу, в другие мешают. Поэтому громкость ходит туда-сюда.
Он не стал рисовать формулы. Вместо этого взял со стола две длинные линейки, положил их краями на крышку ящика и щёлкнул по свободным концам. Линейки задрожали. Когда Сергей Павлович немного сдвинул одну, они начали качаться с чуть разной скоростью.
— Вот примерно это и происходит со струнами, только намного быстрее.
Артём снова нажал «ля» и вдруг услышал не просто странный звук, а повторяющийся рисунок. Между двумя усилениями проходило примерно полсекунды.
— Значит, одна струна ниже другой?
— Или выше. Ухо пока говорит нам только, что они разошлись.
На телефоне настройщика работало приложение-тюнер. На экране прыгала стрелка. Сергей Павлович объяснил, что тюнер полезен, но пианино нельзя настраивать, просто заставив каждую струну отдельно показать правильную цифру. Три струны одной ноты должны ещё и совпасть друг с другом настолько, чтобы не спорить на слух.
Он надел на квадратный штифт металлический настроечный ключ. Артём ожидал большого поворота, как у крана. Но Сергей Павлович едва пошевелил рукоятку.
— Всё?
— Пока ничего. Здесь маленькое движение уже заметно меняет натяжение.
Он снова ударил по клавише.
Биения стали реже.
Ещё крошечный поворот — и громкость почти перестала качаться.
— Готово? — спросил Артём.
— Для этой пары. Теперь третья.
Когда зазвучали все три струны, «ля» наконец стала плотной и спокойной. Артём несколько раз сравнил её с соседними нотами. Ему понравилось, что исправление нельзя увидеть. Та же клавиша, те же струны, тот же чёрный корпус — а внутри звука исчезло лишнее движение.
Но Сергей Павлович не закрыл крышку.
— На концерте будут играть громко. Проверим весь участок.
Он прошёл по клавишам вверх, потом вниз. Через несколько нот Артём услышал знакомое покачивание.
— Вот! «До» тоже.
— Немного. Хорошо поймал.
На этот раз Сергей Павлович предложил Артёму самому определить, какая пара расходится сильнее. Трогать ключ он не разрешил: струны натянуты с большой силой, а настройка требует навыка. Зато войлочные клинья Артём мог переставлять по его указанию.
Первая и вторая струны вместе дали едва заметные биения. Первая и третья — быстрее. Вторая и третья — тоже быстро.
— Третья, — решил Артём. — Потому что обе пары с ней дрожат сильнее.
— Именно.
Тюнер подтвердил: третья струна была немного выше двух остальных.
— Почему они вообще расходятся? — спросил Артём. — Кто-то крутил штифт?
— Не обязательно. Струны растягиваются, дерево меняет размеры от влажности, инструмент нагревается и остывает. Пианино живёт в комнате вместе со всеми этими переменами.
В зал вошла завуч с пачкой программок.
— Сергей Павлович, у нас всё очень плохо?
— У нас всё очень слышно, — ответил настройщик. — Это значительно лучше.
Завуч посмотрела на Артёма, который сидел на корточках возле открытого пианино с двумя войлочными клиньями в руке.
— А стулья?
— Уже стоят.
— Тогда вопросов нет.
К пяти часам инструмент был закрыт. На сцену пришла девочка из музыкальной школы и начала репетировать. Она сыграла быстрый кусок, где правая рука несколько раз проходила через ту самую «ля».
Артём стоял в конце зала и ждал. Нота больше не качалась. В музыке были громкие места, тихие, резкие аккорды и длинные звуки, но лишней волны он не услышал.
Сергей Павлович собирал инструменты.
— Теперь знаешь, чем занимается настройщик?
— Делает так, чтобы одинаковые струны соглашались друг с другом.
— Неплохое описание.
Артём помог защёлкнуть ящик. Уже у двери он услышал, как пианистка снова взяла длинную «ля». Звук держался ровно, пока не растворился в пустом конце зала, и только батарея продолжала тихо перекатывать воду.