У старого трамвая номер 217 было три способа сообщить, что ему что-нибудь не нравится.
Первый — тихо звякнуть дверной пружиной, хотя дверь никто не трогал.
Второй — качнуть латунную ручку контроллера. Контроллером водитель когда-то прибавлял или убавлял тягу, но теперь ручка была снята с рабочего положения и закреплена для музейной экспозиции.
Третий способ считался невозможным.
Трамвай звонил в колокол.
Именно третий способ Даня услышал в четверг, когда они с дедом пришли в музейное депо помогать готовить вагон к выставке.
— Дзынь, — сказал трамвай.
Даня выглянул из кабины.
— Кто нажал?
— Никто, — ответил дед снизу.
— Тогда почему он звякнул?
— Потому что это старый трамвай. Старые трамваи считают себя вправе на многое.
Дед говорил так спокойно, что невозможно было понять, шутит он или нет.
Вагон 217 стоял на коротком музейном пути между ремонтной канавой и верстаком. Его кузов уже покрасили в кремовый и тёмно-красный, сиденья обтянули коричневой тканью, на окнах снова появились кожаные ремешки. Оставалось закончить таблички.
Главная неприятность висела как раз над лобовым стеклом.
Там должна была стоять маршрутная доска.
На старой фотографии читалось:
«ВОКЗАЛ — ... — ПАРК».
Середину закрывала ветка дерева.
— Всего одно название, — сказал Даня. — Неужели нигде не написано?
— Написано много где, — ответила заведующая музеем Марина Львовна. — Беда в том, что маршрут менялся.
Она положила на стол три копии документов.
В расписании за один год между вокзалом и парком значилась «Площадь Труда». Через четыре года — «Кинотеатр Мир». Ещё позже — «Рынок».
— А фотография какого года?
— Вот это мы и пытаемся установить.
Даня посмотрел на вагон.
Трамвай молчал.
В тот день они проверяли поручни, крепили пояснительные карточки и протирали стёкла. Когда Марина Львовна произнесла:
— Площадь Труда,
в кабине ничего не случилось.
— Кинотеатр Мир, — сказал Даня.
Тоже ничего.
— Рынок.
Дзынь.
Все трое замолчали.
— Очень смешно, — сказала Марина Львовна.
— Я не трогал, — сказал дед.
— И я.
Они осмотрели тягу колокола. Раньше водитель нажимал ногой на педаль, а та через систему рычагов приводила звонок. Сейчас педаль была зафиксирована.
Марина Львовна несколько раз нажала на неё рукой.
— Не двигается.
— Рынок, — повторил Даня.
Трамвай молчал.
— Всё, — сказала Марина Львовна. — Совпадение.
С этим решили жить до следующего утра.
Но на следующий день трамвай опять вмешался в работу.
В музей приехал Виктор Сергеевич — бывший водитель, который много лет назад водил вагоны такой серии. Не именно номер 217, но похожие.
Он долго стоял у первой двери, гладил деревянный поручень и вспоминал, как зимой пассажиры входили в салон с запорошенными воротниками.
— На парк мы ходили через старый рынок, — сказал он. — Потом пути перенесли к кинотеатру.
Дзынь.
— Вот, — сказал Даня.
— Что «вот»? — спросил Виктор Сергеевич.
— Он опять.
Бывший водитель прищурился.
— Кто?
— Двести семнадцатый.
Виктор Сергеевич подошёл к кабине.
— А ну-ка. Старый рынок.
Тишина.
— Кинотеатр.
Тишина.
— Поворот у хлебозавода.
Дзынь.
Теперь даже Марина Львовна не сказала про совпадение.
Виктор Сергеевич рассмеялся.
— Значит, поворот помнит, а остановку забыл. Это по-трамвайному.
Даня понял, что спрашивать у вагона названия бессмысленно. Если он и правда что-то помнил, то не как человек. Ему были важнее рельсы: где колёса скрипели, где кузов наклонялся, где стрелка уводила путь в сторону.
На большой стол разложили копию старого городского плана.
— Хлебозавод был здесь, — показал Виктор Сергеевич. — А рынок здесь.
Между ними шла улица, по которой трамвайные пути существовали только до реконструкции.
Марина Львовна нашла папку со схемами путевого хозяйства. В ней были планы разных лет. На одном маршрут от вокзала к парку действительно делал поворот возле хлебозавода и проходил вдоль рынка.
— Год подходит, — сказала она. — Но это ещё не доказывает, что фотография снята тогда же.
Даня уже привык, что в музее слово «подходит» никогда не означает «готово».
Они увеличили фотографию на компьютере.
Кроме маршрутной доски, на ней были видны афиша на столбе, край магазинной вывески и номер дома.
Афишу прочитать не удалось. Зато номер дома оказался полезным.
— В двадцать восьмом этот дом был перестроен, — сказала Марина Львовна, листая справочник. — До перестройки у него было четыре окна на фасаде. После — шесть.
На фотографии было четыре.
— Значит, раньше двадцать восьмого.
— Да.
В расписании за этот период значился рынок.
— Тогда пишем «Рынок»? — спросил Даня.
Марина Львовна не ответила сразу.
Она достала ещё одну фотографию. На ней был другой вагон того же маршрута, снятый примерно в те же годы.
На табличке читалось: «ВОКЗАЛ — БАЗАР — ПАРК».
— Базар? — удивился Даня.
— Одно место могли называть по-разному. В официальной бумаге — рынок. В разговоре — базар. А на маршрутной доске могло стоять любое из двух названий.
Трамвай 217 тихо качнул дверной пружиной.
— Он тоже не знает, — сказал Даня.
— Или не желает вмешиваться в терминологический спор, — заметил дед.
Им снова пришлось отложить доску.
После обеда Даня перебирал коробку с мелочами, найденными при разборке вагона: старые винты, куски изоляции, обломок рамки, две монеты поздних лет, когда трамвай уже использовали как хозяйственный вагон.
На дне лежала узкая деревянная планка.
С одной стороны она была закрашена. С другой проступали буквы.
Даня позвал Марину Львовну.
Планку осторожно протёрли сухой мягкой кистью.
Получилось прочитать:
«...ЗАР».
— Базар, — сказал Даня.
— Похоже.
— Теперь доказано?
— Теперь у нас есть часть оригинальной таблички из самого вагона. Это гораздо лучше.
Но Марина Львовна всё равно записала в карточке находки: «предположительно фрагмент маршрутной доски». Деревянную планку отправили не в мусор и не сразу на выставку, а реставратору — проверить краску и старые крепёжные отверстия.
Через неделю пришёл ответ: размеры и отверстия совпадали с рамкой над лобовым стеклом. Слой краски тоже относился к раннему периоду службы вагона.
Для выставки изготовили новую доску:
«ВОКЗАЛ — БАЗАР — ПАРК».
Рядом поместили небольшое пояснение: в расписаниях тех лет остановка называлась «Рынок», а на сохранившемся фрагменте вагона — «Базар».
— Так даже интереснее, — сказал Даня. — Получается, никто не ошибался.
— Иногда история именно так и выглядит, — сказала Марина Львовна. — Два правильных слова, если знать, откуда каждое взялось.
В день открытия вагон 217 стоял с распахнутыми дверями. Люди входили, садились на деревянные сиденья, рассматривали контроллер и спорили, удобно ли было ездить зимой.
Даня несколько раз рассказывал посетителям про маршрутную доску.
Под конец дня Виктор Сергеевич снова поднялся в кабину.
— Ну что, двести семнадцатый, — сказал он. — Вокзал. Базар. Парк.
Трамвай молчал.
— Не нравится? — спросил Даня.
— Может, ждёт поворот, — сказал бывший водитель.
Тогда они закрыли музей, погасили свет и пошли к выходу.
У самой двери Даня услышал за спиной очень тихое:
дзынь.
Он вернулся и проверил кабину. Педаль была неподвижна.
Наутро в журнале смотрителя появилась запись: «Самопроизвольный звонок. Причина не установлена».
Марина Львовна зачёркивать её не стала.