У молодого жаворонка было одно любимое место — широкое поле за берёзовой рощей. По утрам он взлетал над травой, поднимался всё выше и пел. Обычно песня уходила вдаль, касалась леса и возвращалась едва слышным ответом.
Жаворонок считал этот ответ эхом поля.
Однажды утром ответа не было.
Он пропел коротко. Потом длинно. Потом так громко, что внизу подняла голову полевая мышь.
— Ты кого зовёшь? — спросила она.
— Поле.
— Оно здесь.
— Но оно молчит.
Мышь прислушалась. В траве шуршали кузнечики, у канавы плескалась вода, далеко гудела дорога. Поле совсем не было тихим.
— Наверное, ты просто плохо слышишь, — сказала мышь.
Жаворонок обиделся и улетел к роще.
У первой берёзы он спел снова. Звук ударился о стволы и вернулся быстро, почти целиком.
— Вот! — сказал жаворонок. — Здесь эхо есть.
На ветке сидел старый дрозд.
— В лесу звук возвращают деревья, — объяснил он. — А на открытом месте ему не от чего оттолкнуться.
— Но вчера поле отвечало.
— Значит, вчера там было что-то, чего сегодня нет.
Жаворонок полетел над полем низко, почти касаясь верхушек трав. Он искал стену, холм, большую телегу — что-нибудь, что могло вчера вернуть его песню.
У края поля стояли круглые тюки сена. Их было много, но теперь трактор увозил последний.
Жаворонок сел на деревянный столб.
— Это вы отвечали мне? — спросил он у тюка.
Тюк, конечно, ничего не сказал. Трактор тронулся, и круглая связка сена медленно покатилась прочь на прицепе.
Жаворонок спел вслед. Звук вернулся глухо и коротко.
Теперь всё стало понятно. Вчера ряды тюков стояли поперёк поля и отражали звук. Сегодня поле снова было открытым.
Но понимание не вернуло жаворонку хорошего настроения. Он привык петь не один. Пусть ответ был всего лишь его собственной песней, прилетевшей обратно, всё равно без него утро казалось пустым.
Жаворонок сел в траву. Рядом кузнечик тёр крылья одно о другое.
— Ты всегда играешь без ответа? — спросил жаворонок.
— Мне отвечает другой кузнечик, — сказал тот.
— А если его нет?
— Тогда я слышу траву.
Жаворонок прислушался. Ветер прошёл по полю полосой. Сначала зашелестело рядом, потом дальше, потом совсем далеко. Звук не возвращался, но двигался вслед за ветром.
— Это не эхо, — сказал жаворонок.
— А разве обязательно эхо? — спросил кузнечик.
Жаворонок взлетел. Он решил спеть так, чтобы песня не ждала возвращения. Начал тихо, на одной ноте. Ветер подхватил звук и понёс его к канаве. Там вспорхнула трясогузка и ответила двумя короткими свистами.
Жаворонок добавил ещё одну ноту. Из рощи отозвался дрозд.
Тогда он поднялся выше. Поле лежало под ним зелёное, с жёлтыми островками цветов и тёмной полосой земли у дороги. Его песня теперь не билась о тюки и не возвращалась прежней. Она расходилась по сторонам.
Полевая мышь услышала её у норы. Кузнечик перестроил свой стрекот под ритм. В канаве лягушка квакнула не вовремя, потом ещё раз — уже точнее.
Получилось не эхо. Получился разговор, в котором никто не повторял другого.
Жаворонок пел долго. Иногда ему всё же хотелось услышать знакомый ответ. Тогда он летал к роще или к старому амбару, где стены возвращали каждую ноту. Но на открытом поле он больше не требовал, чтобы песня непременно вернулась.
Через несколько дней трактор снова привёз тюки. Их поставили в два длинных ряда. Утром жаворонок взлетел и спел.
Эхо появилось сразу.
Оно повторило последнюю фразу почти без ошибки.
Жаворонок улыбнулся по-своему — взмахнул крыльями чуть быстрее — и не стал ждать второго ответа. Он повернул к середине поля, где уже шуршела трава, трещали кузнечики и начинался новый разговор.