К семи вечера оранжерея пахла мокрой землёй, тёплым камнем и чем-то лимонным. Люди шли к дальнему стеклянному залу почти бесшумно, хотя никто их об этом не просил. На двери висела табличка: «Цветение цереуса ожидается около 20:00».
Лена прочитала её в третий раз и спросила тётю Веру:
— А если он откроется в восемь десять, это считается около?
— Считается.
— А в девять?
— Тоже может считаться.
Лена посмотрела на длинный зелёный бутон, свисавший с плоского стебля. Он был размером почти с её ладонь, только сложенную в кулак, и пока совершенно не собирался становиться цветком.
Тётя Вера работала в ботаническом саду и на эту ночь отвечала за посетителей. Цереус должен был раскрыться всего на несколько часов, поэтому сад впервые оставили открытым до полуночи. В интернете уже разошлась фотография прошлогоднего цветка — белого, огромного, будто кто-то сделал его из тонкой бумаги и положил внутрь лампу.
К половине восьмого у стеклянного ограждения стояли сорок человек. В восемь — почти восемьдесят.
— Он точно сегодня? — спросил мужчина с фотоаппаратом.
— По состоянию бутона — да, — ответила тётя Вера. — Но растения не пользуются часами.
— А сколько ждать?
— Этого я вам сейчас честно не скажу.
Лена подумала, что такой ответ звучит плохо. Люди ведь специально приехали. У некоторых дети уже сидели на полу, а одна женщина сказала подруге, что последний автобус у неё в десять двадцать.
— Давайте напишем «в двадцать два», — предложила Лена. — Тогда хотя бы будет понятно.
— А если в двадцать три?
— Тогда напишем «в двадцать три».
Тётя Вера засмеялась.
— Ты сейчас предлагаешь бороться с неточным временем при помощи ещё более точного времени.
Лена обиделась совсем чуть-чуть. Потом снова посмотрела на бутон.
У него изменился кончик. Днём он был плотно закрыт, а теперь между наружными зелёными лепестками появилась светлая полоска.
— Вот! — сказала Лена. — Он начал.
Тётя Вера наклонилась, не касаясь растения.
— Да. Но это ещё может тянуться долго.
Она поставила рядом маленькую камеру на штативе. Камера раз в минуту делала фотографию. Потом эти снимки можно было соединить, и медленное раскрытие превратилось бы в короткий фильм.
В восемь пятнадцать белая полоска стала шире на несколько миллиметров.
В восемь тридцать — почти такой же.
В восемь сорок пять мужчина с фотоаппаратом спросил:
— Он вообще двигается?
— Двигается, — сказала Лена. — Просто медленнее, чем вы смотрите.
Мужчина подумал и убрал фотоаппарат от лица.
К девяти в зале стало душно. Тётя Вера попросила людей не толпиться у самого растения и открыла проход в соседнюю оранжерею. Там можно было посмотреть кактусы, которые выглядели так, словно давно решили не нуждаться ни в чьём одобрении.
Но люди всё равно каждые пять минут возвращались.
— Сколько процентов? — спросил мальчик лет шести.
— У цветка нет шкалы процентов, — ответила Лена.
— Жалко.
— Очень.
Мальчик ушёл и через минуту вернулся с блокнотом.
— Тогда я сам сделаю.
Он нарисовал пять кружков: закрытый, чуть открытый, наполовину открытый, почти открытый и огромный. Лена посмотрела на его шкалу и вдруг поняла, что проблема не в том, что люди не умеют ждать. Они просто не знают, происходит ли что-нибудь.
Она подошла к тёте Вере.
— Можно я буду писать, что изменилось? Не время, когда откроется. А что уже есть.
— Это хорошая идея.
На переносной доске у входа Лена написала:
«21:07. Между наружными лепестками видны белые. Запах пока слабый. Следующее обновление — в 21:22».
Через пятнадцать минут она добавила новую строку. Потом ещё одну.
Люди перестали каждые две минуты спрашивать одно и то же. Некоторые уходили гулять по саду и возвращались к указанному времени. Женщина с последним автобусом прочитала доску, посмотрела на бутон и сказала:
— Пожалуй, я не дождусь.
Лена ожидала, что она расстроится, но женщина попросила показать камеру.
— Вы потом выложите запись?
— Завтра утром, — пообещала тётя Вера.
— Тогда у меня будет цветение со скоростью электрички.
Она ушла совершенно довольная.
В девять сорок наружные лепестки наконец начали расходиться заметно. Белые внутренние части ещё держались вместе, но бутон уже перестал быть бутоном. Он стал похож на странную звезду, которая никак не решит, сколько у неё лучей.
Запах тоже усилился. Сначала Лена чувствовала только влажную зелень оранжереи. Потом появился сладкий аромат, похожий одновременно на ваниль и на что-то цитрусовое.
— Вот теперь начинается быстро, — сказала тётя Вера.
— Насколько быстро?
— Я не наступлю второй раз на тот же кактус.
— Это цереус.
— Именно поэтому я и не наступлю.
В десять пятнадцать цветок был раскрыт примерно наполовину. Людей стало меньше: кто-то уехал, кто-то отвёл детей домой. Но зал не опустел. Те, кто остался, уже не смотрели на часы каждую минуту.
Лена записывала изменения на доске и иногда отходила к самому дальнему стеклу. Оттуда было видно весь зал: тёмные силуэты людей, белый бутон в центре и отражения ламп в крыше. Всё происходило медленно, но теперь эта медленность перестала казаться задержкой.
В десять пятьдесят две внутренние лепестки разошлись почти одновременно. Цветок стал шире Лениной головы. В центре открылись длинные светлые тычинки, и несколько человек почему-то тихо сказали «о-о», как на фейерверке.
— Уже всё? — спросил тот самый мальчик со шкалой.
Тётя Вера посмотрела на цветок.
— Ещё немного.
— Сколько процентов?
— Девяносто восемь, — сказал мальчик сам себе и поставил галочку рядом с последним кружком.
Полностью цветок раскрылся в 22:07.
Лена посмотрела на часы только потому, что нужно было записать время для журнала. Там уже были строки за прошлые годы: 21:34, 23:12, 20:48, 22:26. Никакого удобного правила из них не получалось.
— Значит, если он в прошлом году открылся раньше, это нам вообще ничего не гарантировало, — сказала Лена.
— Почти ничего. Мы могли оценить день. С часами хуже.
— А табличку надо переделать.
На этот раз тётя Вера согласилась.
На следующий день у входа появилась новая:
«Ночное цветение ожидается сегодня. Вероятное окно наблюдения: 19:00–23:00. Точное время раскрытия заранее неизвестно. Ход цветения обновляется на доске каждые 15 минут».
Под ней мальчик со вчерашней шкалой оставил в книге отзывов рисунок из пяти кружков. Последний был такой большой, что не поместился на странице.
Утром Лена пришла в оранжерею ещё до открытия. Цветок уже закрывался. Белые лепестки, которые ночью занимали половину витрины, постепенно опускались и собирались вместе.
Камера продолжала щёлкать раз в минуту.
На доске оставалась последняя запись: «22:07. Полностью открыт».
Лена стёрла только строку «следующее обновление». Остальное решила оставить до открытия сада.