В мастерской керамики было принято стучать по готовым чашкам только после обжига. Тогда звук получался ясный, почти стеклянный, и мастер Сергей Иванович по нему иногда угадывал, всё ли с изделием в порядке.
Поэтому Лида очень удивилась, когда её чашка звякнула ещё сырой.
Она просто переставляла её с доски на полку. Дно едва коснулось деревянной рейки — и раздалось короткое «тинь».
Лида замерла.
— Вы слышали?
Сергей Иванович поднял голову от гончарного круга.
— Что именно?
— Она звенит.
— Сырая глина обычно не звенит. Она скорее говорит «тук» и просит оставить её в покое.
Лида осторожно постучала ногтем по стенке чашки. Получилось глухо.
— Вот. Теперь не звенит.
— Значит, звенело что-то другое.
Это было разумно, но Лиде не понравилось. Чашку она лепила два занятия: сначала вытянула стенки на круге, потом приклеила ручку жидкой глиной, которую здесь называли шликером. Шликер выглядел как очень густая серая сметана и склеивал детали лучше любого школьного клея.
Лида поставила чашку обратно на рейку.
«Тинь».
На этот раз услышали оба.
Сергей Иванович подошёл, снял чашку и осмотрел её снизу.
— Интересно.
— Трещина?
— Если трещина уже такая, что её слышно, она обычно и видна. А тут ничего.
Он провёл пальцем по дну, потом посмотрел на полку.
— Поставь соседнюю.
Лида взяла маленькую миску Димы. Миска коснулась рейки с обычным деревянным стуком.
— Ещё одну.
Вторая чашка тоже не звенела. Третья — тоже.
Лидина снова сказала «тинь».
— Может, она особенная? — спросила Лида.
— Все чашки особенные, пока не выяснится причина.
Сергей Иванович улыбнулся, но чашку на полку не вернул.
Через два дня изделия должны были пройти первый обжиг. Их ставили в большую электрическую печь на огнеупорные полки. Там температура поднималась выше девятисот градусов, и мягкая глина превращалась в твёрдую керамику. Если внутри оставалась вода, толстая стенка или плохо приклеенная деталь, изделие могло испортиться и заодно повредить соседние.
Поэтому странный звон теперь был уже не забавой.
— Разберёмся до загрузки печи, — сказал Сергей Иванович.
Лида принесла настольную лампу. Они осмотрели чашку на просвет, хотя сквозь глину, конечно, ничего не было видно. Под лампой проявились только следы пальцев и тонкая линия, где ручка соединялась со стенкой.
— Ручка держится, — сказала Лида.
— Да.
— Дно ровное.
— Почти.
Сергей Иванович поставил чашку на стеклянную плитку. Она едва заметно качнулась.
— Вот!
— Пока только факт. Неровное дно объясняет качание, но не звон.
Лида нажала на край чашки. Та качнулась туда-сюда.
Тихо.
Она повернула её на четверть оборота и снова нажала.
«Тинь».
Они переглянулись.
— Значит, важно положение, — сказала Лида.
Сергей Иванович кивнул.
Они отметили карандашом сторону, при которой появлялся звук. Потом проверили ещё пять раз. Чашка звенела только тогда, когда опускалась одним и тем же краем.
Лида уже хотела объявить, что нашла скрытую трещину, но мастер подложил под чашку кусок плотного картона.
Звона не было.
Потом подложил тонкую резину.
Тоже не было.
На голом стекле снова прозвенело.
— Если бы источник был внутри чашки, — сказал он, — картон мог бы приглушить звук, но не обязан был убрать его совсем.
— Тогда звенит стекло?
— Проверим.
Они переставили стеклянную плитку на другой стол. Лидина чашка снова звякнула. Другие изделия — нет.
Теперь загадка стала ещё неприятнее. Чашка сама не звенела, стекло само не звенело, но вместе они каким-то образом договаривались.
Лида села на табурет и посмотрела на дно.
Там шёл тонкий круговой след от струны. Струной изделие срезают с гончарного круга: проводят натянутой проволокой под основанием, чтобы отделить глину от рабочей поверхности. Лида вспомнила, как торопилась в тот день и повела струну чуть вверх.
— Я могла подрезать дно криво.
— Могла. Но кривизну мы уже нашли.
— А если там выступ?
Сергей Иванович взял металлическую линейку и приложил ребром к дну. Между линейкой и глиной в одном месте показалась тонкая щель, а рядом — маленький бугорок.
— Вот теперь ближе.
Лида потрогала бугорок. Он был твёрже, чем остальная поверхность.
— Камешек?
— Не похоже.
Мастер достал лупу. В глине блеснул крошечный серый кусочек.
Лида сразу вспомнила.
В прошлый раз она чистила струну металлической губкой. Один тонкий обломок проволоки, почти волосок, видимо, прилип к мокрому кругу, а потом оказался в основании чашки. Когда глина подсохла, кончик проволоки выступил наружу. При определённом наклоне он касался стекла и работал как крошечный язычок колокольчика.
Сергей Иванович не стал вытаскивать его пальцами.
— Если дёрнуть сейчас, можно открыть канал глубже в дно. Сначала посмотрим, насколько он вошёл.
Они соскоблили вокруг выступа совсем немного сухой глины деревянным инструментом. Проволочка оказалась короткой и лежала почти у поверхности. Мастер подцепил её пинцетом. Она была длиной меньше сантиметра.
Лида положила её на стол.
— Вот весь наш колокол?
— Похоже на то.
— И из-за этого чашку нельзя обжигать?
— Из-за самого кусочка металла, скорее всего, ничего страшного не случилось бы. Но я бы не ставил в печь изделие, пока не понимаю, что у него внутри. Причина важнее догадки о том, насколько она опасна.
Они заполнили маленькую выемку свежей глиной, аккуратно сровняли дно и оставили чашку сохнуть ещё на день.
На следующем занятии Лида первым делом принесла стеклянную плитку.
Она поставила чашку одной стороной.
Тук.
Повернула.
Тук.
Ещё раз.
Тук.
— Жалко, — сказала она.
— Что именно?
— Она больше не умеет звенеть.
Сергей Иванович протянул ей маленькую проволочку, которую сохранил в прозрачном пакетике.
— Зато теперь мы знаем, почему умела.
После первого обжига чашка стала светлой и твёрдой. Лида снова постучала по ней ногтем.
На этот раз она зазвенела по-настоящему — чисто, высоко и совсем не так, как раньше.
— Теперь можно? — спросила Лида.
— Теперь положено.
На выставке ученических работ рядом с чашкой лежал тот самый пакетик с проволочкой и маленькая карточка: «Найдено до обжига».
Посетители чаще всего сначала смотрели на чашку, потом на крошечный кусочек металла, а потом всё равно спрашивали:
— И правда из-за него звенело?
Лида каждый раз ставила рядом стеклянную плитку и отвечала:
— Раньше — да. Сейчас уже нет. Сейчас она умеет это сама.