Когда зелёный огонёк мигнул в третий раз, я перестала делать вид, что читаю.
Мы с тётей Ирой сидели в диспетчерской речного вокзала. Последний теплоход ушёл двадцать минут назад, пассажирский зал закрыли, а за стеклом стояла такая белая морось, что фонари на набережной казались нарисованными мелом.
— Тёть Ир, на пятом причале кто-то есть.
Она не подняла головы от журнала.
— Пятый сегодня закрыт. Там меняют настил.
Огонёк снова вспыхнул. Коротко. Потом ещё раз.
Я подошла к окну.
Пятый причал был дальше остальных. Днём его легко узнать по красной крыше павильона, но сейчас крыша растворилась в тумане. Видно было только две стойки ограждения и зелёную точку почти у самой воды.
— Вот, — сказала я. — Опять.
Тётя Ира встала сразу. Она не любила угадывать там, где можно проверить. Сняла со стены бинокль, посмотрела и нахмурилась.
— На причале никто не должен подавать зелёный. Зелёный огонь у нас означает разрешение на движение судна.
— Может, рабочие забыли фонарь?
— Рабочие ушли в шесть. И переносные фонари у них жёлтые.
Она включила камеру пятого причала. На экране была серая каша. Капли на объективе превращали каждый фонарь в длинную световую полоску.
Огонёк мигнул снова.
— Через сколько? — спросила тётя Ира.
— Что через сколько?
— Ты сказала, третий раз. Значит, считала.
Я посмотрела на часы над пультом.
— Сейчас засеку.
Мы молчали. Через сорок секунд зелёная точка появилась, погасла, появилась ещё раз и исчезла.
— Два коротких, — сказала я.
— И пауза около сорока секунд.
Тётя Ира позвонила дежурному мастеру. Тот ответил, что электропитание на пятом причале отключено полностью. Стационарный сигнальный фонарь снят ещё утром.
— Тогда откуда свет? — спросила я.
— Пока не знаю.
На реке глухо загудел буксир. По расписанию он должен был пройти мимо вокзала к ремонтной базе. Тётя Ира взяла рацию.
— «Волна-семь», у пятого причала возможен посторонний зелёный сигнал. Держитесь основного фарватера, к причалу не приближаться.
Из рации ответили хрипло и спокойно:
— Принял. Вижу зелёный проблеск ниже линии настила. До причала не подхожу.
Ниже линии настила.
Я снова посмотрела в бинокль. Теперь поняла, что всё время ошибалась: огонёк был не на причале. Он появлялся ниже, почти на воде.
— Он качается, — сказала я.
— Что?
— Свет. Смотрите на стойку справа. Когда огонёк появляется, он то левее стойки, то правее.
Тётя Ира взяла бинокль.
— Верно.
Мы открыли электронную схему акватории. На ней были отмечены причалы, фарватер — глубокая полоса, по которой ходят суда, — и служебные плавучие знаки. Возле ремонтируемого пятого причала значился маленький круг: временный буй, поставленный утром, чтобы лодки не заходили к настилу.
— На нём какой фонарь? — спросила я.
— Жёлтый. Должен быть жёлтый.
— А если кто-то поставил зелёный?
— Такие вещи не берут наугад. Корпуса подписаны.
Огонёк опять мигнул дважды.
Тётя Ира увеличила схему и позвонила мастеру ещё раз. Тот подтвердил: на временном буе стоял жёлтый фонарь с солнечной батареей. Утром он работал.
— Значит, либо фонарь заменили, либо мы видим не его, — сказала тётя Ира.
Мне хотелось предложить выйти на причал, но я знала, что это будет самое бесполезное предложение. Настил закрыт, туман плотный, вода холодная. В диспетчерской у нас было больше возможностей, чем с фонариком на берегу.
Я стала смотреть запись с камеры за час до закрытия. На ускоренной скорости люди двигались смешно: рабочие исчезали за секунду, тележка с досками пролетала как жук. В 18:07 от пятого причала отошла маленькая служебная лодка. В 18:11 в кадре дёрнулся канат временного буя.
— Стоп.
Мы вернули запись.
В левом углу кадра показался край чего-то белого. Потом его потянуло течением. Канат натянулся, буй качнулся и снова встал на место.
— Что это?
Тётя Ира открыла камеру соседнего причала. Там белый предмет был виден лучше: плоский пластиковый щит, привязанный к низкой ремонтной платформе. На щите была широкая зелёная полоса из светоотражающей плёнки.
— Это же не лампа, — сказала я.
Тётя Ира уже улыбалась.
— Похоже, нет.
Но оставалось непонятно, почему плёнка вспыхивает через почти одинаковые промежутки.
Мы снова посмотрели наружу. За туманом медленно двигался буксир. Его прожектор поворачивался: влево, вперёд, вправо. Когда луч доходил до белого щита, зелёная полоса вспыхивала два раза — сначала прямо, потом отражённым светом от мокрого борта платформы.
Через сорок секунд прожектор возвращался.
— Вот и наш сигнал, — сказала тётя Ира.
Я почувствовала облегчение, но она не выключила рацию.
— «Волна-семь», источник установлен: отражающая маркировка на ремонтной платформе. Но визуально имитирует зелёный проблесковый огонь. Проходите с осторожностью.
— Принял. Хорошо светит ваша железяка.
Тётя Ира вызвала дежурную ремонтную бригаду. Платформу решили не трогать до утра: она была надёжно закреплена и не мешала фарватеру. Зато буксир на базе предупредили, чтобы не принимал отражение за навигационный сигнал.
— И что теперь? — спросила я.
— Теперь оформим замечание. Завтра зелёную полосу заклеят матовой лентой или развернут щит.
— Из-за одного отражения столько дел?
— На реке лучше потратить десять минут на настоящий пустяк, чем одну минуту считать настоящий сигнал пустяком.
Она сказала это без торжественности и снова села за журнал.
Я вернулась к книге. Через несколько минут туман стал реже. Пятый причал показался целиком: мокрые доски, ограждение, белая платформа у края. Прожектор дал очередной круг.
Зелёная полоса вспыхнула дважды.
Теперь она уже не была загадочным сигналом. Просто кусок плёнки поймал чужой свет.
Но тётя Ира всё равно записала время вспышки до минуты.