Первую белую полоску я заметила не потому, что очень внимательно смотрела на стены. Наоборот: я ждала, когда тётя Оля закончит разговор с реставратором, и от скуки считала кирпичи старой городской заставы. На сорок третьем кирпиче счёт сбился — вдоль нижнего края стены тянулась тонкая белая кромка, будто кто-то провёл мелом и забыл стереть.
— Тут плесень? — спросила я.
Реставратор Сергей Павлович присел рядом, провёл пальцем по белому налёту и растёр крупинку на ладони.
— Если бы плесень была такой вежливой и росла по линейке, работать было бы проще. Это соль.
Я посмотрела на стену. Соль на кирпичах звучала нелепо. Соль должна была быть в солонке, на море или хотя бы на зимнем тротуаре.
— Кирпич намокает, вода проходит сквозь него и уносит с собой растворённые соли. Вода испаряется, а соль остаётся снаружи, — объяснил Сергей Павлович. — Называется высол. Нам важнее понять, откуда здесь вода.
Заставу готовили к открытию после ремонта. Внутри уже стояли новые витрины, но нижний зал пока был пуст. Через два дня сюда должны были привезти старые дорожные карты и медные таблички. Если стена продолжала сыреть, витрины ставить было нельзя.
Тётя Оля работала архитектором и занималась проектом ремонта. Она достала планшет с чертежами.
— Кровлю проверяли вчера. Водосток новый. Снаружи швы сухие. Подвала здесь нет.
— Значит, остаётся чудо, — сказал Сергей Павлович.
— Чудо в смету не заложено, — ответила тётя.
Мне понравилось, что оба говорили спокойно. Никто не обвинял строителей и не объявлял стену испорченной. У них просто появилась задача.
Я прошла вдоль белой полосы. Она начиналась у угла, становилась шире примерно на два шага, потом постепенно исчезала. Выше, на уровне моего плеча, кирпичи были сухими. Снаружи за этой стеной находился узкий дворик: водосточная труба, каменный желоб и новая решётка дождеприёмника.
Ночью был сильный дождь. На дворе почти всё высохло, но под трубой темнело влажное пятно.
— Вот же вода, — сказала я.
Тётя покачала головой:
— Пятно снаружи ещё ничего не доказывает. Оно может быть от капель после дождя.
Сергей Павлович вынес маленький прибор с двумя металлическими штырьками. Прижал их к шву между кирпичами. На экране появилась цифра.
— Влагомер, — сказал он. — Чем влажнее материал, тем сильнее меняется показание. Абсолютную правду он нам не обещает, зато можно сравнивать места.
Мы сделали маленькую карту стены. Я записывала цифры карандашом на распечатанном плане: у угла — высокие, через метр ещё выше, потом всё меньше. Самое сырое место оказалось вовсе не напротив трубы, а примерно в полутора метрах от неё.
— Значит, труба невиновна? — спросила я.
— Пока у неё есть алиби, — сказал Сергей Павлович.
Он улыбнулся, но на плане поставил возле трубы вопросительный знак.
Мы осмотрели двор. Решётка дождеприёмника была чистой. Каменный желоб имел уклон к решётке: тётя Оля вылила кружку воды, и тонкая струйка послушно побежала туда, куда надо. Шов вокруг окна был сухим. Даже карниз сверху выглядел совершенно нормальным.
Я уже решила, что чудо всё-таки придётся вписывать в смету, когда заметила старую железную дверцу почти у самой земли. Её закрасили под цвет стены, и я раньше принимала её за заплатку.
— А это что?
Тётя открыла чертёж.
— Старый вентиляционный канал. Его давно заглушили изнутри.
Дверца не открывалась. Сергей Павлович постучал по ней ручкой отвёртки. За металлом что-то тихо хлюпнуло.
Мы все замолчали.
— Вот теперь интереснее, — сказал он.
Снимать дверцу без разрешения нельзя было: старая кладка относилась к охраняемой части здания. Тётя позвонила инженеру технадзора, объяснила ситуацию и получила согласование на осмотр. Пока ждали его, я снова посмотрела на водосточную трубу. Она заканчивалась в полуметре от загадочной дверцы, но уходила вниз в новый каменный желоб. Всё выглядело правильно.
Только один хомут на трубе был мокрым с нижней стороны.
Я потрогала его пальцем.
— Тётя Оля, здесь ещё капает.
Она посмотрела вверх. Между двумя секциями трубы находился раструб — верхняя труба входила в расширенный конец нижней. Снаружи соединение казалось плотным. Сергей Павлович налил в верхний водосбор немного воды. Почти вся вода ушла вниз. Почти.
По задней стороне трубы выползла тонкая струйка, такая тонкая, что спереди её было не видно. Она стекла по стене, дошла до металлической дверцы и исчезла за её краем.
— А ночью воды было в сто раз больше, — сказала я.
Когда приехал инженер, дверцу осторожно сняли. За ней обнаружился короткий старый канал, забитый известковой крошкой и кусками старого раствора. Вода, попадавшая внутрь, не могла вытечь обратно. Она собиралась в кармане кладки и медленно уходила в кирпичи в сторону — как раз туда, где влагомер показал максимум.
— То есть труба всё-таки без алиби, — сказала я.
— Соучастница, — поправил Сергей Павлович. — Если бы канал не был забит, небольшая течь, возможно, не дала бы такого пятна. Если бы соединение трубы не текло, сухой канал никому бы не мешал.
Мне понравилось это объяснение. У стены оказалось сразу две причины, и каждая сама по себе была почти незаметна.
Рабочие разобрали соединение трубы. Внутри резиновое уплотнение завернулось краем, поэтому вода просачивалась только при сильном потоке. Уплотнение заменили. Старый канал расчистили ровно настолько, насколько разрешил инженер, и закрыли новой съёмной решёткой, чтобы его можно было проверять.
Но белую кромку Сергей Павлович не стал сразу смывать.
— Сначала стене надо высохнуть. Иначе мы уничтожим след раньше, чем убедимся, что причина устранена.
На следующий день дождя не было. Влагомер показывал меньше. Ещё через день тётя Оля попросила дворника полить крышу из шланга, будто пошёл сильный дождь. Мы стояли во дворе и смотрели на трубу. Ни одной струйки по задней стороне.
Внутри Сергей Павлович снова прошёл вдоль стены с прибором. Цифры не выросли.
— Теперь можно считать, что поймали, — сказал он.
Белый налёт аккуратно счистили мягкой щёткой. Под ним кирпич оказался целым, только чуть светлее соседних. Витрины поставили не вплотную к стене, оставив за ними зазор для воздуха.
Перед открытием я пришла ещё раз. На месте белой полосы ничего не было. Я даже немного пожалела: без неё стена выглядела совершенно обычной.
Сергей Павлович заметил, куда я смотрю.
— Хороший след после расследования должен исчезнуть, — сказал он.
— Не всегда, — ответила я и показала свой лист с цифрами влагомера.
Тётя Оля забрала его, подписала дату и вложила в папку с документацией заставы. Теперь у стены всё-таки остался след — только в правильном месте.