В мастерской было три вида света. У окна — холодный дневной, под большой лампой — тёплый, почти медовый, а в стеклянном шкафу старые ткани лежали в ровном белом сиянии. Мира заметила это в первый же день, когда пришла к тёте Лене после школы.
Тётя Лена реставрировала ткани для городского музея. На широком столе лежал ковёр размером с небольшую комнату: тёмно-синий фон, листья, птицы и узкая кайма цвета вишни. Вернее, когда-то она была вишнёвой. Теперь сверху казалась коричневато-розовой, а в одном месте совсем исчезла.
— Здесь дырка? — спросила Мира.
— Утрата, — ответила тётя Лена. — Нитей нет. Смотри сбоку.
Она подложила под край белый картон. Стало видно, что несколько продольных нитей оборваны, а поперечных на участке шириной с ладонь вообще не осталось.
Ковёр был соткан так: туго натянутые нити основы шли вдоль, а цветная нить утка проходила между ними поперёк. Тётя Лена провела пальцем в воздухе, показывая путь иглы: над одной нитью, под следующей, снова над.
— И надо просто взять такую же красную? — спросила Мира.
— Вот слово «такую же» и занимает больше всего времени.
На соседнем столе лежали клубочки шерсти. Мира выбрала один почти сразу.
— Этот.
Тётя Лена положила нитку на ковёр. Под лампой цвет совпал так хорошо, что край нити словно исчез.
— Запомним, — сказала она.
Но не стала вдевать её в иглу. Вместо этого вынесла ковёр ближе к окну.
Красная нить вдруг стала слишком яркой. Она лежала на старой кайме тонкой свежей царапиной.
Мира нахмурилась.
— Лампа обманула?
— Лампа ничего не обещала.
Они перебрали ещё четыре оттенка. Один был серее, другой темнее, третий уходил в фиолетовый. При электрическом свете побеждал один клубок, у окна — другой.
Тётя Лена сделала маленькие образцы на полосках ткани. На каждом было всего несколько стежков. Она подписала номера карандашом и положила рядом с ковром.
Мира смотрела на старую кайму. В узоре тёмные участки чередовались со светлыми. Там, где ковёр когда-то лежал под мебелью, цвет сохранился лучше. Там, где на него годами падало солнце, шерсть побледнела.
— Значит, у него нет одного цвета, — сказала она.
— Именно.
Тётя Лена осторожно приподняла край. С обратной стороны краски были заметно гуще. Под швом, куда почти не попадал свет, показалась узкая полоска глубокого тёмно-красного цвета.
Мира придвинулась ближе.
— Вот старая вишня.
— Вот исходная вишня, насколько мы можем судить.
Она не была похожа на то, что Мира сначала назвала коричневато-розовым. За годы верх ковра изменился, и новая нить не должна была притворяться одновременно и новой, и столетней.
На следующий день тётя Лена дала Мире маленькую деревянную рамку с натянутыми нитями.
— На ковре ты ничего делать не будешь. А здесь попробуешь.
Мира протянула шерстяную нить поперёк основы. Игла шла то сверху, то снизу. На обратном пути порядок менялся. Если тянуть слишком сильно, полоска стягивалась. Если оставить слабину, появлялись петельки.
Первые три ряда выглядели так, будто их делали три разных человека, причём один очень торопился.
— У реставраторов должны быть особенные пальцы, — сказала Мира.
— Обычные. Просто они много ошибались на учебных рамках.
Через полчаса у Миры получилась ровная полоса. Она отложила рамку и снова посмотрела на образцы.
Один из них был сделан не одной нитью, а двумя оттенками, которые чередовались через несколько проходов. Издалека цвет становился спокойным, похожим на старую кайму. Вблизи было видно: новые волокна чуть чище и ярче.
— Этот меньше всех спорит, — сказала Мира.
Тётя Лена улыбнулась.
— Хорошее описание. Но проверим ещё.
Они вынесли образцы в коридор, где свет был слабее. Потом — к окну. Потом тётя Лена сфотографировала их рядом с ковром и посмотрела изображение на экране без увеличения. Два варианта сразу отпали.
Остались два.
Мира уже знала, что выбирать за реставратора нельзя. Она сидела у окна и разматывала для учебной рамки короткие отрезки шерсти. В какой-то момент солнце ушло за соседний дом. Ковёр перестал блестеть, и один образец неожиданно стал темнее каймы.
— Тёть Лен.
Та подошла.
— Вижу.
Они пометили второй вариант.
Работа на самом ковре началась только через несколько дней. Сначала тётя Лена укрепила оборванную основу тонкими нитями подходящей толщины. Потом стала заполнять утрату выбранными оттенками. Каждый новый ряд занимал несколько минут. Иногда она останавливалась, отходила на два шага и смотрела.
Мира сидела рядом со своей рамкой. Теперь она понимала, почему работа движется медленно. Ошибка здесь была бы не громкой. Она просто осталась бы в ткани надолго.
В пятницу участок был закончен.
С расстояния от двери кайма снова шла непрерывно. Птица над ней как будто перестала висеть над пустым белым пятном. Мира подошла ближе. Новую шерсть можно было различить: она лежала ровнее, её ворс ещё не примялся, а два оттенка были видны по отдельности.
— Не маскируется, — сказала Мира.
— И не кричит, — ответила тётя Лена.
Перед тем как убрать ковёр, они ещё раз перевернули край. Под швом тёмная вишнёвая полоска оставалась такой, какой её почти не видел свет.
Мира приложила рядом короткую нитку из выбранного клубка. Сверху она казалась спокойной и старой, снизу — заметно моложе.
Потом тётя Лена выключила большую лампу. В мастерской остался только вечерний свет из окна. На ковре по-прежнему можно было найти новое место, если знать, куда смотреть. Но птица, листья и кайма снова складывались в один рисунок.
На учебной рамке Миры лежала её собственная неровная первая полоска — слишком тугая в начале и ровная к концу. Мира не стала её распускать.