Когда я впервые увидела, как краска идёт по воде и не тонет, мне показалось, что кто-то перепутал правила.
В мастерской пахло бумагой, крахмалом и чуть-чуть уксусом. На длинном столе стояли неглубокие кюветы — плоские ванночки, в которых вода доходила всего до первой фаланги пальца. Только вода была необычная: густая, как очень жидкий кисель. По ней мастер Антон Сергеевич капал краску с тонкой кисти, и каждая капля раскрывалась кругом.
— А теперь смотри, — сказал он.
Он провёл по поверхности гребнем с редкими зубьями. Круги вытянулись в полосы, полосы загнулись, и через секунду на воде лежал узор, похожий на карту рек, которые никто ещё не успел назвать.
Потом Антон Сергеевич положил сверху лист бумаги. Лист коснулся воды всей плоскостью, будто лёг на неё спать. Через несколько секунд мастер поднял его за угол.
На бумаге остались те самые реки.
— Это эбру? — спросила я.
— Похоже, но сегодня мы делаем мраморную бумагу для переплётов. Послезавтра открывается выставка старых книг, и трём восстановленным томам нужны новые форзацы.
Форзацем назывался плотный лист между обложкой и страницами. Один край его приклеивали к крышке переплёта, другой оставался свободным. До этого дня я никогда не думала, что у книги есть деталь, которая большую часть времени просто лежит закрытой и всё равно может быть важной.
Мне разрешили сделать один пробный лист.
Я выбрала синюю и охристую краску. Синяя капля раскрылась хорошо. Охристая тоже. Третья, зелёная, почему-то собралась плотной точкой.
— Слишком много пигмента на кисти, — сказал Антон Сергеевич. — Смахни лишнее о край банки.
Со второй попытки зелёная раскрылась ровнее.
Я провела гребнем сверху вниз. Потом ещё раз, сбоку.
— Хватит, — сказал мастер.
— Но там пусто.
— Если провести ещё пять раз, пусто не будет нигде. И узора тоже не будет.
Я остановилась.
Первый лист получился пёстрым, но живым. На синем фоне шли охристые волны, между ними оставались тонкие зелёные протоки. Мне хотелось сразу сделать ещё один.
Антон Сергеевич посмотрел на часы.
— Завтра утром продолжим. Сегодня краски должны отстояться, а загуститель — набрать одинаковую плотность во всех кюветах.
На следующий день я пришла раньше него.
За окном ещё не включили свет во дворе, и мастерская была серой. Я не стала ничего трогать. Только прошла вдоль стола и увидела, что в третьей кювете поверхность выглядит иначе: первая и вторая блестели гладко, а на третьей был едва заметный рисунок, будто по воде прошёл слабый ветер.
Антон Сергеевич пришёл через пять минут.
— У нас сегодня шесть листов, — сказал он, снимая куртку. — Три пробных, три чистовых. Ты хотела сделать один из чистовых сама — вот и посмотрим.
Я хотела.
Мы начали с первой кюветы. Всё шло спокойно. Краска расползалась кругами, гребень оставлял чёткие волны. Первый лист вышел тёмно-зелёным с медными прожилками.
Во второй кювете Антон Сергеевич сделал другой рисунок — более редкий, с большими белыми островами.
Потом мы перешли к третьей.
Я набрала на кисть синюю краску и постучала пальцем по деревянной ручке. Капля упала.
И сразу провалилась.
Не вся. Сначала она раскрылась маленьким кругом, потом круг стянулся и исчез под поверхностью.
— Я слишком сильно? — спросила я.
— Нет.
Он взял другую кисть, другую краску и капнул сам.
Красная точка продержалась секунду и тоже ушла вниз.
Мы переглянулись.
— Вчера работало.
— Вчера работало, — согласился он.
В мастерской уже было светло. На полке тикали маленькие часы. Я снова посмотрела на третью кювету: слабые морщинки на поверхности никуда не делись.
— Может, там вода испортилась?
— Вода не знает, что ей полагается портиться именно к выставке.
Он улыбнулся, но не стал сразу менять раствор.
Сначала мы проверили краски. Те же самые капли в первой кювете раскрывались нормально. Значит, дело было не в них.
Потом Антон Сергеевич окунул в третью ванночку тонкую стеклянную палочку. Поднял. С неё раствор стекал быстрее, чем из первой.
— Стал жидким? — спросила я.
— Похоже. Но почему?
Под кюветой лежала карточка с датой замеса. На всех трёх стояло одно и то же число. Загуститель добавляли из одной банки. Воды отмеряли одинаково.
Я уже приготовилась предложить всё вылить, когда заметила на столе белое кольцо.
Оно было почти невидимым, потому что стол тоже был светлый. Круг начинался под третьей кюветой и выходил наружу со стороны окна.
— Тут мокро было.
Антон Сергеевич наклонился.
— Было.
Мы подняли кювету. На резиновом коврике под ней сохранилось ещё одно пятно.
— Кто-то пролил воду?
— Или долил.
В углу стоял большой пластиковый кувшин. Обычно им отмеряли воду для новых растворов. Вчера вечером он был полный — я это помнила, потому что Антон Сергеевич попросил меня не ставить рядом коробку с бумагой. Теперь воды в нём не хватало примерно на два стакана.
— Может, уборщица? — сказала я.
— Может. Но угадывать не будем.
Он пошёл к двери и вернулся с Галиной Петровной, которая убирала в центре искусств по вечерам.
Она выслушала нас и сразу покачала головой.
— Я в ваши ванночки не лезу. Но вчера окно подтекало. Дождь был боковой, вода по подоконнику пошла. Я вытерла. А эту ванночку отодвинула, потому что под ней мокро было.
— В неё вода могла попасть?
— С окна — вряд ли. Она стояла дальше.
Я посмотрела на кувшин.
— А из него?
Галина Петровна нахмурилась, потом хлопнула себя ладонью по лбу.
— Точно. Я коврик сполоснула, потом увидела, что край ванночки испачкан. Хотела смыть пятнышко. Налила совсем чуть-чуть сверху и протёрла бортик. Видно, плеснула внутрь.
Она огорчилась так, будто испортила старинную книгу.
— Простите. Я не знала, что там вода какая-то специальная.
— Ничего страшного, — сказал Антон Сергеевич. — Теперь знаем причину.
Мне было немного жалко третью кювету. Она выглядела совершенно нормальной, но больше не держала краску.
— Мы её выльем?
— Нет. Сначала попробуем восстановить.
Он принёс маленькие весы. Мы отлили часть раствора в мерный стакан, добавили немного загустителя и долго размешивали, чтобы не осталось комков. Потом вернули смесь в кювету и подождали.
Через двадцать минут я капнула синюю краску.
Капля раскрылась.
Но слишком широко — почти до ладони.
— Теперь густо? — спросила я.
— Не совсем. Поверхностное натяжение тоже изменилось. Давай не торопиться с чистовым листом.
Мы сделали три пробы на маленьких обрезках бумаги. В первой краска расплывалась слишком быстро. Во второй — уже лучше. В третьей круги держались так же, как в соседней кювете.
К полудню раствор снова работал.
Оставался мой чистовой лист.
Я выбрала не те цвета, что вчера. После всего, что произошло, мне почему-то не хотелось повторять первый узор. Я взяла серо-синий, тёплый коричневый и чуть-чуть белого.
Капли ложились на поверхность одна за другой. Я провела гребнем один раз. Потом повернула его и сделала короткое движение поперёк.
В середине узора возникла широкая спокойная полоса. По краям от неё расходились тонкие линии.
— Ещё? — спросил Антон Сергеевич.
Я вспомнила вчерашнее.
— Нет.
Мы положили бумагу.
Я ждала несколько секунд и чувствовала, как пальцы сами хотят подцепить угол раньше времени.
— Теперь.
Я подняла лист.
Реки перешли на бумагу почти без разрывов. Серая полоса стала похожа на воду в пасмурный день, коричневые линии — на берега. Белые пятна остались между ними, как места, куда карта ещё не дошла.
Лист сушился до вечера.
Перед закрытием Антон Сергеевич положил его рядом с восстановленной книгой. Обложка у книги была тёмно-зелёная, без золотых букв и украшений. Наш узор внутри выглядел гораздо светлее, но не спорил с ней.
— Подойдёт, — сказал он.
На выставке мой лист почти никто не видел целиком. Книгу держали открытой на первой странице, и от форзаца оставалась только узкая полоса у корешка.
Я сначала расстроилась, а потом подошла ближе.
В этой узкой полосе как раз проходила одна из серо-синих рек.
Она начиналась у сгиба и уходила под обложку, туда, где её уже нельзя было увидеть.
Я стояла перед витриной дольше, чем собиралась. Мне нравилось знать, что под закрытой крышкой остаётся целая карта, хотя посетителю достаётся только её край.