В мастерской тканей всё было устроено так, будто цвета имели собственные привычки. Красный любил горячую воду, жёлтый терпеть не мог железо, а синий вообще вёл себя страннее всех: сначала его почти не было видно.
Я пришла туда с тётей Олей, которая помогала готовить ткань для летнего праздника. На длинном столе лежали белые хлопковые полосы, а у окна стоял высокий бак с крышкой. В баке была тёмная жидкость зеленовато-жёлтого цвета.
— Это и есть синий? — спросила я.
— Пока нет, — сказала тётя Оля. — Подожди.
Она надела длинные перчатки, медленно опустила в бак сложенную ткань и придержала её деревянной палкой. Потом достала. Ткань была цвета молодой травы.
Я уже решила, что кто-то перепутал банки.
Но тётя Оля развернула полосу. Через несколько секунд зелёный стал темнее, потом ушёл в бирюзу, а ещё через минуту ткань сделалась синей.
— Воздух закончил работу, — сказала она.
Так я впервые увидела индиго.
В баке краситель находился в таком состоянии, что мог войти в волокна ткани. Когда ткань вынимали наружу, кислород из воздуха менял краситель, и тот становился синим. Тётя Оля не объясняла это как на уроке. Она просто показала мне две полосы: одну только что вынутую и другую, уже полежавшую у окна.
Разница была такой явной, что всё стало понятно без схемы.
К обеду мы покрасили шесть длинных полотнищ для навеса. Пять стали ровно синими. Шестое осталось пятнистым: с одной стороны насыщенно-синим, с другой — зеленоватым, а посередине шла бледная складка.
— Вот тебе и праздник, — сказала тётя Оля. — Такое на центральную стойку не повесишь.
Она не сердилась, но я видела: времени мало. После обеда ткань должны были сушить во дворе, вечером — отвозить оформителям.
Я взяла испорченную полосу за край.
— А если ещё раз окунуть?
— Можно. Только сначала надо понять, почему вышло так. Иначе получим ту же ошибку дважды.
Мы положили полосу на стол. Я стала сравнивать её с остальными. На пяти хороших полотнищах цвет был чуть светлее по краям и ровнее в середине. На пятнистом всё наоборот.
Сначала я подумала, что виноват бак. Но в том же растворе красили и предыдущую ткань.
Потом — что полоса была грязной. Тётя Оля провела мокрой белой салфеткой по бледному месту. Ничего необычного.
— Вспоминай, как мы её складывали, — сказала она.
Я вспомнила. Первые полотнища мы опускали свободной гармошкой. Шестое оказалось шире, и я, чтобы оно не торчало из бака, свернула его плотнее.
— Я его прижала.
— Насколько плотно?
Я показала руками.
Тётя Оля кивнула:
— Уже интересно.
Мы нашли обрезок той же ткани и сделали маленький опыт. Один кусок сложили свободно, другой туго скрутили жгутом. Оба подержали в баке одинаковое время.
Свободный кусок, выйдя на воздух, быстро посинел. Скрученный снаружи стал синим, а внутри остался желтовато-зелёным.
Я развернула его полностью.
— Значит, туда не дошёл краситель?
— Частично не дошёл. А ещё туда почти не попадал воздух, пока ткань была скручена.
Мы посмотрели на большую пятнистую полосу. Теперь её рисунок перестал быть случайным. Тёмные места совпадали с наружными сгибами, светлые — с внутренними.
Тётя Оля уже собиралась повторно красить полотно, но тут я заметила ещё одну вещь. Самая бледная полоса была не там, где ткань была сильнее всего сжата. Она шла вдоль длинного края.
— Подожди. Тут что-то ещё.
Мы разложили ткань на полу. Край оказался чуть жёстче остальных.
Тётя Оля провела пальцами.
— Здесь кромка плотнее. На фабрике нити по краю иногда сбиты теснее.
Она отрезала узкий кусочек от запасного полотна и намочила его чистой водой. Середина промокла сразу, а край ещё несколько секунд держал капли на поверхности.
— Тогда надо дать ему больше времени? — спросила я.
— Или сначала хорошо намочить весь кусок. Сухие плотные места берут раствор хуже.
Перед второй окраской мы замочили полосу в воде и долго расправляли её прямо в ванне. Потом дали стечь лишней воде. В бак опускали вдвоём: тётя Оля держала один конец, я — другой. На этот раз складки были широкими и свободными.
Ткань вышла зелёной.
Мы разложили её на решётке во дворе.
Я смотрела, как синий идёт по полотну не сразу, а волнами. Там, где ткань была ещё сложена, цвет менялся медленнее. Я расправляла каждый сгиб и старалась не трогать поверхность ладонями.
Через минуту вся полоса стала синей. Ещё через пять минут различия почти исчезли.
— Готово? — спросила я.
— Рано радоваться. Индиго любит несколько тонких слоёв больше, чем один слишком тяжёлый.
Мы повторили погружение ещё раз, уже ненадолго. Потом промыли ткань в чистой воде. Синий перестал сходить с поверхности, вода стала прозрачнее.
К четырём часам все шесть полотнищ висели на верёвках во дворе. Ветер поднимал их так, что мастерская на минуту превратилась в узкий синий коридор.
Оформитель приехал раньше времени и сразу ткнул пальцем в шестую полосу.
— Эта чуть темнее.
Я замерла.
Тётя Оля прищурилась.
— На полтона. После высыхания сравняется.
Мы дождались, пока ткань высохнет полностью. Оформитель разложил два полотнища рядом на асфальте. Разница осталась едва заметной и только у самой кромки.
— Беру, — сказал он. — На солнце никто не увидит.
Но мне уже было интересно не это.
Я взяла маленький экспериментальный жгут. Снаружи он был тёмно-синим, внутри — светлым, почти зелёным. Тётя Оля разрешила оставить его.
Дома я развернула жгут на подоконнике. К вечеру зелёная середина тоже посинела, хотя не так сильно, как наружные слои.
На следующий день я принесла его обратно.
— Он продолжал меняться.
— Конечно, — сказала тётя Оля. — Ты же его наконец развернула.
Она приколола кусок к пробковой доске рядом с образцами тканей. Под ним мы написали дату и две короткие строчки: «Скручено слишком плотно. Цвет выровнялся после доступа воздуха».
Через неделю я пришла в мастерскую снова. Синие полотнища уже висели над площадью, между белыми стойками. Ветер то натягивал их, то отпускал, и на каждом сгибе цвет становился то светлее, то темнее.
А маленький неудачный жгут остался на стене мастерской — не как ошибка, которую хотелось спрятать, а как очень удобный кусочек ткани, на котором было видно, зачем синему нужен воздух.