В мастерской стекло никогда не молчало совсем.
Днём оно звякало о металлические столы, шуршало алмазным кругом, потрескивало в пламени горелки и коротко отзывалось, когда мастер Лев Борисович проверял край бокала ногтем. Но вечером, когда посетители уходили, двери закрывались и включалась большая печь для отжига, звуки становились редкими и отдельными.
Саша заметила это потому, что ей разрешили остаться с мамой до конца смены. Мама делала стеклянные плафоны для маленького кафе: молочно-белые, с тонкой синей полосой по краю. Их выдували днём, а потом медленно охлаждали в печи. Если горячее стекло просто оставить на столе, наружный слой остынет раньше внутреннего, и внутри останется напряжение. Лев Борисович объяснил это без лекции: взял пластиковую линейку, согнул её и сказал:
— Вот так стекло может держать невидимую силу. Только линейка терпит, а стекло иногда решает, что с него хватит.
В восемь вечера печь уже остывала по программе. На дисплее было сто восемьдесят два градуса.
И тут изнутри донеслось:
тинь.
Саша подняла голову.
— Что это?
Лев Борисович не ответил сразу. Он смотрел на печь.
Через минуту снова прозвенело:
тинь.
На этот раз звук был чуть ниже.
Мама сняла очки.
— Опять?
Слово «опять» Саше не понравилось.
Оказалось, за последние три вечера треснули четыре плафона. Не раскололись на куски, а получили тонкие трещины от края, будто кто-то провёл по стеклу карандашом. Заготовки были хорошие. Толщина — обычная. Температуру печи никто не менял.
— Значит, сегодня не открываем до полного остывания, — сказал Лев Борисович. — И завтра будем искать причину.
Саша посмотрела на закрытую дверцу.
— А сейчас искать нельзя?
— Сейчас можно только смотреть и записывать. Это, между прочим, половина поиска.
Он дал ей тетрадь в клетку.
Каждые пять минут Саша записывала температуру на дисплее. Сто семьдесят шесть. Сто семьдесят один. Сто шестьдесят пять.
На ста шестидесяти трёх снова раздалось тихое «тинь».
— Есть, — сказала Саша и поставила рядом с цифрой кружок.
Она ожидала, что мастер обрадуется полезной отметке, но он только кивнул.
Через десять минут звук повторился. Потом стало тихо.
Саша ходила по мастерской, стараясь не трогать ничего горячего. У двери стояли длинные металлические трубки для выдувания стекла. На полке лежали формы. Под потолком тянулся широкий серебристый воздуховод.
В девять включилась вытяжка над соседним столом. Автоматически: мастерская ещё считалась работающей. Послышался ровный гул.
Саша почувствовала холод на щиколотке.
Она отошла на шаг. Холод исчез.
Вернулась. Снова потянуло.
— Мам, здесь дует.
— Дверь закрыта.
Саша присела. Из-под металлического шкафа шёл слабый поток воздуха. Она поднесла ладонь, потом нашла у стола обрезок тонкой упаковочной бумаги и держала его за край. Полоска отклонилась.
— Лев Борисович.
Мастер подошёл.
— Вижу.
Шкафом оказалась не тумба, а кожух трубы, по которой в мастерскую поступал свежий воздух. Воздух нужен был обязательно: вытяжка уносила наружу горячий воздух и продукты горения, и вместо них должен был приходить новый. Но решётка подачи находилась почти напротив нижней части печи.
— Так она здесь всегда была, — сказала мама.
— Была, — согласился мастер. — Только раньше поток шёл вверх.
Он открыл технический шкаф и позвал дежурного по зданию. Саша дальше не полезла: там были провода, заслонка и двигатель.
Через несколько минут выяснилось, что заслонка заедает. Она должна была направлять свежий воздух к потолку, но теперь застывала в среднем положении. Когда вытяжка усиливалась, холодная струя шла прямо вдоль пола к печи.
— Но печь закрытая, — сказала Саша. — Как воздух снаружи может сломать стекло внутри?
Лев Борисович опять не поспешил с ответом.
— Хороший вопрос. Проверим, прежде чем обвинять заслонку.
Он прикрепил два температурных датчика: один у левой стенки печи, второй у правой. Печь не открывали. Провода датчиков были предусмотрены конструкцией и выходили через специальный канал.
Показания отличались всего на два градуса.
— Значит, не она? — спросила Саша.
— Пока значит только два градуса.
Через двадцать минут вытяжка перешла на более сильный режим. Разница стала четыре градуса. Потом пять.
Саша провела в тетради две линии. Одна спускалась плавно. Вторая вдруг стала уходить вниз быстрее.
— С этой стороны холоднее.
— Именно.
На следующий день слесарь очистил привод заслонки и выставил направление потока. Но Лев Борисович всё равно не стал сразу загружать новую партию плафонов. Сначала поставил в печь старые стеклянные образцы — небольшие толстые полоски, которые не жалко было потерять.
Саша после школы снова пришла в мастерскую.
Теперь два датчика показывали почти одинаковые числа. Разница держалась меньше градуса.
Никаких «тинь» не было.
— Всё? — спросила Саша.
— Было бы приятно, — сказал мастер. — Но четыре треснувших плафона лежат с разных сторон печи. Одной холодной стенкой это не объяснишь.
Он разложил повреждённые плафоны на мягкой ткани. Саша осторожно рассматривала трещины. У трёх они начинались почти в одном месте — там, где синяя полоса была немного толще.
Мама нахмурилась.
— Это моя работа.
— Это наша работа, — поправил Лев Борисович.
Они нашли записи по партии эмали, которой наносили синюю полосу. Новая банка была открыта как раз четыре дня назад.
Мама сделала несколько пробных полос на стеклянных пластинках: тонкую, обычную и слишком толстую. Их высушили, нагрели и отправили на тот же режим охлаждения.
Наутро трещина появилась только на пластинке с самой толстой полосой.
— Получается, причин было две? — спросила Саша.
— Похоже на то, — сказал мастер. — Сама по себе эмаль ещё держалась. Сам по себе сквозняк тоже не обязательно испортил бы плафон. А вместе они устроили концерт.
Мама стала наносить синюю полосу чуть тоньше и проверять её толщину по контрольному образцу. Поток воздуха оставили направленным вверх. Печь ещё три раза прогнали с датчиками.
Через неделю новые плафоны стояли на деревянном стеллаже — двенадцать целых белых колокольчиков с синими ободками.
Лев Борисович вынес из ящика один из старых треснувших образцов.
— Оставим?
— Зачем? — спросила мама.
— Для памяти. Здесь редкий случай: две маленькие неприятности сложились в одну большую.
Саша посмотрела на тонкую трещину. Ей хотелось сказать что-нибудь красивое про то, как стекло разговаривает с теми, кто умеет слушать. Но в этот момент в дальнем углу мастерской звякнула ложка, упавшая в кружку.
Все трое одновременно повернули головы.
Потом Лев Борисович рассмеялся.
— Спокойно. Этот экземпляр отжигать не будем.