В школьном актовом зале гудела только одна нота.
Сева заметил это случайно. Он помогал расставлять микрофонные стойки перед концертом и, чтобы проверить кабель, тихо сказал в микрофон:
— Раз, два, три.
Из колонок ответило обычное «раз, два, три». А потом на сцену вышел Артём с виолончелью, провёл смычком по толстой струне, и где-то справа от сцены вдруг возникло длинное: «ууууу».
Артём убрал смычок. Гул исчез.
— Ещё раз, — попросил Сева.
Та же нота — и снова «ууууу».
— Колонка фонит? — спросила учительница музыки Марина Викторовна.
Звукооператор дядя Олег выключил обе колонки. Артём сыграл ту же ноту без усиления.
«Ууууу» осталось.
Теперь звук шёл словно из самой комнаты.
— Отлично, — сказал дядя Олег. — Значит, у нас не электрическая проблема.
Сева удивился:
— А чему тут радоваться?
— Тому, что мы уже вычеркнули половину подозреваемых.
Они начали искать источник. Сева приложил ухо к стене, к занавесу, к деревянной лестнице за кулисами. Артём снова и снова играл ту ноту. У стены гудело. У занавеса — тоже. На лестнице гудело даже сильнее.
— Может, сама лестница? — решил Сева.
Олег Николаевич покачал её. Лестница стояла крепко.
Тогда он объяснил: иногда предмет начинает особенно сильно дрожать от звука определённой высоты. Это называется резонансом. Если толкать качели точно в нужный момент, они раскачиваются всё выше. Со звуком бывает похоже: колебания попадают в подходящий ритм предмета или пространства, и тихое становится заметным.
— То есть комната подпевает? — спросил Сева.
— В каком-то смысле.
Это объясняло гул, но не показывало, где именно он рождался.
Сева предложил ходить по залу с телефоном и записывать громкость. Олег Николаевич разрешил, но предупредил:
— Телефонный микрофон не измерительный прибор. Зато для сравнения мест подойдёт.
Они отметили на плане зала несколько точек. Артём играл одну и ту же ноту, Сева стоял сначала у сцены, потом в середине зала, затем у дверей. Самый сильный гул оказался не справа, как им сначала казалось, а возле последнего ряда кресел.
Там ничего особенного не было: стена, батарея отопления, четыре сложенных пюпитра и деревянный ящик с кабелями.
Сева снял пюпитры. Гул не изменился.
Они отодвинули ящик. Без изменений.
Олег Николаевич положил ладонь на батарею, пока Артём играл.
— Вот.
Сева тоже коснулся металла. Батарея дрожала так слабо, что глазом этого не было видно, но пальцами чувствовалось отлично.
— Нашли!
Они сняли декоративный экран перед батареей. Артём сыграл. Гул стал чуть тише, но не исчез.
— Значит, не всё, — сказал Олег Николаевич.
Сева уже хотел предложить подтянуть крепления батареи, но заметил странность. Когда Артём играл, дрожала не вся батарея одинаково. У верхнего края движение было почти незаметным. Внизу — сильнее.
Он присел и увидел между батареей и стеной тонкую алюминиевую табличку. Когда-то на ней, вероятно, было написано «Не загораживать отопительные приборы», но надпись стёрлась. Табличка держалась на одном винте и краем едва касалась ребра батареи.
— Сыграй!
Артём провёл смычком.
Табличка задрожала. Край начал быстро постукивать по металлу, и из этого постукивания рождался тот самый гул.
Сева прижал табличку пальцем. В зале сразу стало чисто и тихо — осталась только виолончель.
— Всё? — спросила Марина Викторовна.
— Почти, — сказал Олег Николаевич. — Теперь надо исправить, а потом доказать, что исправили.
Он не стал просто отрывать табличку. Нашёл второй подходящий винт, поставил небольшую шайбу и закрепил нижний край. После этого Артём сыграл подозрительную ноту пять раз. Потом сыграл соседние ноты. Потом прошёл всю фразу из концерта.
Гул не вернулся.
Но Севе хотелось понять ещё одну вещь.
— Почему мы сначала слышали его у сцены, если табличка в конце зала?
Олег Николаевич хлопнул ладонями в центре помещения. Эхо отразилось от стен и потолка.
— Потому что у звука нет стрелочки «я пришёл отсюда». В комнате он отражается. А на некоторых частотах появляются места, где волны складываются и становятся сильнее. Поэтому ухо иногда обманывается насчёт направления.
Сева посмотрел на пустые кресла. До этого зал казался ему просто большой комнатой. Теперь он будто состоял из невидимых дорожек, по которым бегал звук.
Вечером начался концерт.
Перед виолончельным номером Сева стоял за кулисой и вдруг испугался, что табличка снова загудит. Днём всё работало, но теперь в зале сидели люди, открылись боковые двери, на сцене стояли дополнительные стулья. Даже помещение стало немного другим.
Артём взял первую ноту. Потом вторую. Наконец дошёл до той самой.
Никакого «ууууу».
Только виолончель.
Сева улыбнулся и уже собирался уйти, когда рядом тихо зазвенела металлическая кружка, оставленная кем-то на складном столике.
Он замер.
Кружка перестала.
Следующая нота — кружка снова едва слышно дрогнула.
Сева посмотрел на Олега Николаевича. Тот тоже услышал и показал пальцем: тихо.
До конца номера они не трогали кружку.
После аплодисментов Сева перенёс её на другой стол. Артём за сценой повторил ту же ноту. Кружка промолчала.
— Ещё один резонанс? — спросил Сева.
— Похоже на то.
— Значит, в зале таких мест много?
— Очень много. Просто большинство ведёт себя прилично.
Сева записал на листке: «Табличка — закреплена. Кружка — переставлена». Потом подумал и добавил ниже: «Комната — пока не починена. Она такая и есть».
Олег Николаевич прочитал, хмыкнул и приколол листок рядом со звуковым пультом.
На следующей репетиции никто уже не искал таинственный гул. Зато, когда в углу вдруг тонко зазвенела забытая связка ключей, Сева сразу спросил:
— Какая нота была?
И Артём, не переставая играть, показал ему большой палец.