— Они одинаковые, — сказал я.
— Тогда зачем на коробках были разные номера? — спросил Андрей Петрович.
На этот вопрос у меня ответа не было.
Мы стояли в маленькой мастерской астрономического кружка. На столе лежали две круглые линзы в мягких бумажных кольцах. Обе были чуть зеленоватыми по краю, обе выпуклыми, обе размером почти с блюдце. Рядом стояла разобранная труба старого учебного телескопа, а на подоконнике сохли две картонные коробки. Утром через форточку задуло дождь, вода дошла до стола, и чернила на наклейках расплылись. На одной коробке осталось только «объ…», на другой — синяя клякса.
Вечером мы собирались смотреть Луну. Телескоп надо было собрать до восьми.
— Можно поставить любую и проверить, — предложил я.
— Можно, — согласился Андрей Петрович. — Но сначала подумай, что именно будешь проверять. Иначе ты просто дважды разберёшь трубу.
Он не любил угадывать, если можно было измерить.
Я взял первую линзу за края. Андрей Петрович сразу подвинул ко мне салфетку.
— Пальцами по стеклу не ездим.
— Я знаю.
— Тогда это было напоминание моим пальцам.
Я положил линзу на салфетку и посмотрел через неё на настенные часы. Цифры стали большими и кривыми.
— Увеличивает.
— Обе увеличивают.
Со второй получилось почти то же самое.
Телескоп был простой: впереди большая линза собирала свет от далёкого предмета, а у глаза стоял окуляр — маленькая система линз, через которую уже смотрел наблюдатель. Большая передняя линза называлась объективом. Но у нас на столе лежали два объектива: рабочий и запасной, от другого учебного телескопа. Диаметр у них совпадал, а фокусное расстояние было разным.
Фокусное расстояние я раньше видел только в таблице. Теперь надо было отличить его руками, без таблицы.
— Если направить линзу на лампу, получится точка? — спросил я.
— От лампы — не совсем точка. Она сама большая. Лучше возьми что-нибудь далёкое.
За окном, через двор, виднелась белая водонапорная башня. До неё было метров триста. На башне чёрными буквами было написано название старого завода, хотя завода давно не существовало.
Я поставил лист белого картона на край стола, взял первую линзу и направил её на окно. На картоне появилось светлое пятно.
— Двигай экран, — сказал Андрей Петрович.
Я отодвинул картон. Пятно сжалось, потом вдруг превратилось в маленькое перевёрнутое изображение башни. Я даже увидел тёмную полосу крыши.
— Есть!
— Не двигай линзу. Где экран?
Я приложил линейку от центра линзы до картона.
— Примерно семьдесят четыре сантиметра.
Мы записали: «Линза А — 74 см».
Со второй всё оказалось неудобнее. Я отодвинул картон на те же семьдесят четыре сантиметра, но башня расплывалась. Пришлось двигать экран дальше. На девяноста сантиметрах изображение стало резким.
— Значит, они всё-таки разные, — сказал я.
— Уже лучше, чем «одинаковые».
Я посмотрел на трубу телескопа. Она была короче метра.
— Наверное, нужна первая. У неё фокус семьдесят четыре сантиметра, она как раз помещается.
Андрей Петрович не ответил. Он только показал на металлическую рейку внутри трубы. На ней были царапины от винтов и две старые карандашные отметки.
— Что они говорят?
Я подвинул к рейке линейку. От передней оправы до места, где раньше стоял узел с окуляром, было около семидесяти пяти сантиметров.
— Первая подходит.
— Похоже на то.
Вот это «похоже» мне не понравилось. До вечера оставалось меньше двух часов, а если мы ошибёмся, на Луне вместо кратеров увидим белую кашу.
Я стал осматривать линзы внимательнее. На первой у самого края была тонкая царапина. На второй — крошечная точка чёрной краски. Никаких номеров.
— А нельзя посмотреть по толщине?
— Можно сравнить. Только форма линзы влияет на фокус не одной толщиной.
Я поставил обе рядом. Первая казалась чуть более выпуклой, но стоило наклонить голову — и различие исчезало.
— Глазом ненадёжно, — сказал я.
— Именно.
Тогда я вспомнил, что утром мы снимали переднюю оправу целиком. Внутри неё было кольцо из чёрного картона, чтобы боковой свет не мешал наблюдению. На кольце остался светлый след там, где годами лежал край стекла.
Я осторожно примерил первую линзу. Она села точно. Вторая тоже.
— Отлично, — сказал я. — Мы выяснили, что диаметр одинаковый. Это мы знали.
Андрей Петрович засмеялся.
Из большого зала к нам заглянула Лена.
— Вы скоро? Я уже настроила программу, а у нас телескоп пока похож на трубу без будущего.
— Через двадцать минут, — сказал я.
— Это обещание или измерение?
— Пока прогноз.
Она ушла ставить стулья.
Я снова посмотрел на перевёрнутую башню. Изображение от первой линзы было резким на семидесяти четырёх сантиметрах. Если поставить её в трубу, окуляр должен был оказаться примерно там же. Но окуляр можно было немного двигать вперёд и назад ручкой фокусировки. Значит, надо проверить, хватит ли хода.
Мы собрали телескоп без окончательной затяжки винтов. Первую линзу поставили в оправу, закрепили кольцом и вынесли трубу к открытому окну. Я навёл её на башню.
Сначала было одно молочное пятно.
— Крути фокусировку медленно, — сказал Андрей Петрович.
Я крутил. Пятно стало серым, потом в нём возникли две тёмные полосы, затем — буквы. На самом краю хода ручки.
Ещё пол-оборота было бы нужно, но ручка остановилась.
— Почти, — сказал я.
— «Почти резкость» в телескопе обычно означает «нерезкость».
Я отпустил ручку.
Получалось странно. По длине трубы первая линза подходила, но фокус оказывался чуть дальше, чем мог достать окуляр.
— Тогда вторая точно не подойдёт. У неё девяносто сантиметров.
— С нынешним положением окуляра — да.
Я уже хотел решить, что рабочая линза всё-таки первая, а механизм просто собрали не на ту отметку. Но Андрей Петрович снова молчал. Это было хуже подсказки: когда он молчал, значит, на столе уже лежало всё необходимое.
Я снял задний узел и посмотрел на рейку. Две карандашные отметки. Мы поставили винты по ближней, потому что там металл был сильнее потёрт.
— А вторая отметка зачем?
— Хороший вопрос.
Я переставил задний узел на дальнюю отметку. Труба стала длиннее почти на пятнадцать сантиметров.
Теперь первая линза вообще не могла дать резкость: окуляр оказался слишком далеко. Зато цифры начали сходиться для второй.
— Стоп. Значит, раньше здесь стояла вторая?
— Проверим.
Мы заменили объектив. Я навёл трубу на башню и повернул ручку фокусировки. Сначала увидел белое пятно, потом серую крышу, потом буквы старого завода. На этот раз резкость появилась почти в середине хода. Я мог крутить ручку и в одну сторону, и в другую.
— Вот она.
— Теперь у нас есть три независимых признака, — сказал Андрей Петрович. — Фокусное расстояние, положение заднего узла и нормальный запас хода фокусировки.
— А светлый след в оправе ничего не дал.
— Тоже результат.
Мы закрепили винты и протёрли наружную поверхность объектива специальной салфеткой. Первую линзу положили в сухую коробку и написали на новой наклейке: «Запасной объектив, f ≈ 740 мм». На второй: «Учебный телескоп, f ≈ 900 мм».
Я добавил ещё одну строчку: «Проверено по башне».
— Это научный термин? — спросила вернувшаяся Лена.
— Это адрес метода.
В восемь вечера во дворе уже стояло человек десять. Луна висела над крышей спортивного зала, светлая и чуть приплюснутая у края из-за тонких облаков.
Первой к телескопу подошла девочка лет шести. Я навёл трубу, поймал резкость и уступил ей место.
Она молчала так долго, что я испугался: опять что-то не так.
— Там дырки, — наконец сказала она.
— Кратеры.
— Я знаю. Просто они настоящие.
Следом посмотрела её мама, потом Лена, потом Андрей Петрович. Фокусировки хватало каждому: ручка ходила свободно в обе стороны, и изображение не упиралось в край механизма.
Когда очередь закончилась, я убрал крышку на объектив и записал в журнал: «Телескоп собран. Объектив 900 мм. Фокусировка проверена».
А ниже, мелко, дописал для следующего дежурного: «Коробки с объективами держать на верхней полке, не под форточкой».