— Если реки нет, зачем тут мельница? — спросила Маша.
— Чтобы туристы спрашивали, — ответил я.
Мы стояли перед серым каменным домом на окраине деревни. На стене висело деревянное колесо выше второго этажа. Под ним росла крапива. До ближайшей воды было метров триста: узкий ручей за лугом, который можно было перешагнуть.
Бабушка привела нас на открытие сельского музея. Внутри пахло досками, пылью и свежей краской. Экскурсовод рассказывал, что сто лет назад здесь мололи зерно для пяти деревень.
Маша подняла руку:
— А где река?
— Ушла, — сказала экскурсовод.
— Сама?
— Люди отвели воду в новый канал. Старое русло постепенно высохло.
Мне ответ показался достаточным. Маше — нет.
Она нашла на стене ряд тёмных чёрточек с датами. Нижняя была у пола, верхняя — почти у потолка.
— Это следы половодий, — объяснил хранитель музея Николай Семёнович. — Весной вода поднималась до этих отметок.
— Значит, река была прямо в доме?
— Под домом. Там сохранился лоток, по которому вода шла на колесо.
Лотком назывался длинный деревянный жёлоб. Вода падала по нему на лопасти и вращала колесо. От колеса через шестерни двигались жернова — два тяжёлых каменных круга, между которыми размалывалось зерно.
— Покажите, — сказала Маша.
— Нижний этаж закрыт. Там ремонт.
После экскурсии бабушка ушла помогать с пирогами во дворе. Мы остались в зале с макетом мельницы. На макете была река, плотина, лоток и маленькое колесо. Только вода, конечно, не текла.
Маша покрутила колесо пальцем.
— Смотри. Оно цепляет вот эту палочку.
— Это вал.
— А вал крутит шестерню. Почему настоящий механизм не показывают?
— Потому что ремонт.
— Это слово иногда означает «никто давно не пробовал».
Мы нашли Николая Семёновича возле входа. Он как раз пытался заставить работать кассовый аппарат.
— Можно мы посмотрим нижний этаж вместе с вами? — спросила Маша.
— Нельзя.
— А если в каске?
— Всё равно нельзя.
— А если вы пойдёте первым?
Хранитель посмотрел на нас, потом на аппарат, который снова напечатал пустой чек.
— Ладно. Только за ограждение не заходить и ничего не трогать.
Внизу было прохладно. Через щели в каменной кладке тянуло воздухом. Старый лоток проходил под полом и заканчивался возле колеса. Дальше виднелись толстый вал и деревянные зубья шестерни.
— Механизм целый? — спросил я.
— Почти, — ответил Николай Семёнович. — Несколько зубьев заменили. Но запускать водой нельзя. Русло засыпано, а подводящий канал пересекает дорога.
Маша посветила фонариком вдоль лотка.
— А без воды?
— Колесо весит больше тонны.
— На макете я крутила его одним пальцем.
— Макет весит три килограмма.
Тут я заметил железное кольцо на валу и след от ремня. Рядом на стене стояла старая фотография: мельники натягивали широкий ремень от маленького двигателя к большому колесу.
— Его уже крутили без реки, — сказал я.
Николай Семёнович снял фотографию. На обороте было написано: «Испытание после ремонта. 1968 год».
— Верно. Здесь стоял электромотор. Его потом увезли.
— Современный мотор можно поставить? — спросила Маша.
— Можно. Но для музея нужен медленный ход. Если раскрутить старые жернова слишком быстро, механизм повредится.
Мы вернулись к макету. Теперь спорили уже втроём. Я считал зубья на шестернях. Маша засекала, сколько оборотов маленького колеса нужно для одного оборота жернова. Николай Семёнович принёс старые чертежи.
Получалось, что двигателю нельзя напрямую крутить главный вал. Нужен редуктор — набор шестерён, который уменьшает скорость и увеличивает усилие. Такой был у подъёмника в школьной мастерской.
— Он поднимает декорации на сцене, — сказал я. — Медленно, зато тянет тяжёлую раму.
— В школе нам его не отдадут, — сказала Маша.
— Можно взять на время.
Директор школы пришёл на открытие музея и как раз ел пирог с капустой. Мы объяснили задачу. Он выслушал, доел пирог и позвонил учителю труда.
Через два часа в музей привезли переносной мотор с редуктором. Взрослые закрепили его на металлической раме, поставили защитный кожух и натянули новый ремень. Нам разрешили стоять у кнопки аварийной остановки.
— Сначала вручную, — сказал учитель.
Он провернул вал длинной рукояткой. Колесо дрогнуло. Сверху посыпалась пыль.
— Стоп! — крикнула Маша.
Все замерли.
— Вон там зуб шестерни упирается краем.
Новый зуб оказался на два миллиметра толще соседних. На быстром ходу он мог заклинить механизм. Учитель снял его и аккуратно подогнал рубанком.
Вторая проверка прошла ровно.
Мотор включили на самой малой скорости. Ремень натянулся. Вал медленно повернулся. За стеной скрипнуло огромное колесо.
Мы выбежали во двор.
Лопасти двигались. Очень медленно: одна проходила верхнюю точку примерно за десять секунд. Люди перестали разговаривать и подняли головы.
— Мельница без реки, — сказала бабушка.
— Временно, — поправила Маша. — Зато с редуктором.
Внутри за прозрачным ограждением вращались шестерни. Жернова не соприкасались: между ними оставили безопасный зазор. Механизм показывал движение, но ничего не молол.
Николай Семёнович прикрепил рядом фотографию 1968 года и нашу схему расчёта скорости. На табличке написал: «Демонстрационный привод. Запускается сотрудником музея».
Перед закрытием мы снова вышли к колесу. Оно уже стояло.
— Всё-таки странно, — сказала Маша. — Мельница есть, а реки нет.
— Зато теперь туристам можно отвечать дольше.
На следующий день Николай Семёнович прислал бабушке сообщение: первый посетитель спросил, зачем мельнице мотор, если на стене висит колесо.
Маша прочитала и сказала:
— Отлично. Значит, музей работает.