В старой летней кухне было много мест для паутины, но Филимон выбрал самое спокойное: угол между дверным косяком и деревянной полкой, где стояли банки с сушёной мятой.
По утрам через щель в занавеске сюда падала тонкая полоса света. Днём пахло досками, яблочной кожурой и чуть-чуть дымом от печки во дворе. По вечерам кухня остывала, и стены тихо потрескивали.
Филимон любил, когда вещи вели себя предсказуемо.
Полка не двигалась. Косяк не двигался. Банка с мятой иногда исчезала, но паутину она не задевала. Поэтому за два дня Филимон натянул между косяком и полкой аккуратную сеть с ровным круглым центром.
На третью ночь одна из главных нитей лопнула.
Филимон проснулся от лёгкого удара по лапке. Нить, ещё вечером натянутая как струна, висела мягкой дугой.
Он осмотрел место разрыва. Никакой мухи. Никакой ветки. Никаких следов чужого паука.
Филимон связал концы и подтянул сеть.
Утром нить лопнула снова.
На этот раз порвалась соседняя.
— Сквозняк, — сказал маленький сенокосец, живший за полкой.
Сенокосец был не совсем пауком, хотя люди обычно называли его так. У него были очень длинные ноги и привычка давать объяснение прежде, чем дослушать вопрос.
Филимон потрогал воздух перед собой. Воздух едва двигался.
— Сквозняк качает сеть, — сказал он. — Но не тянет косяк в сторону.
— Значит, большая муха.
— Дважды ночью и без следов?
— Тогда две большие мухи.
Филимон решил больше не спрашивать.
Весь день он укреплял сеть. Сделал две дополнительные растяжки к верхнему углу, заменил старую нить и долго проверял натяжение, переходя с края к краю.
Ночью кухня снова остыла.
Сначала всё было тихо.
Потом дверь коротко скрипнула.
Филимон замер.
Дверь была закрыта на крючок. Никто её не открывал. Но нижний край едва заметно качнулся внутрь, потом вернулся.
Через несколько минут движение повторилось.
Филимон спустился по страховочной нити к косяку. Там, где его сеть крепилась к дереву, поверхность чуть дрогнула.
Дверь словно медленно вдохнула и выдохнула.
К утру новая растяжка тоже оборвалась.
Филимон перебрался на полку и стал ждать.
Люди пришли рано. Девочка Соня принесла миску смородины, её дед поставил на стол чайник. Дверь открыли настежь, потом закрыли. Филимон увидел то, чего не замечал раньше: дверь цепляла нижним углом порог.
Совсем чуть-чуть.
Дед нажал плечом, и крючок встал на место.
— Опять разбухла, — сказал он.
Соня присела у порога.
— От дождя?
— От сырости. Дерево набирает влагу и становится немного шире.
Филимон сидел под полкой и слушал.
Слова «разбухла» он не знал, зато движение двери видел прекрасно.
Днём солнце нагрело стену. К вечеру дверь закрылась легче. Ночью воздух снова стал влажным, потому что с сада поднялся туман.
Филимон проверил косяк.
Тот не двигался.
Зато сама дверь прижималась к нему всё сильнее. Когда дерево меняло размер, давление передавалось на раму. Совсем маленькое смещение для человека было пустяком. Для паутинной нити, натянутой на несколько ладоней, его хватало.
Филимон решил проверить догадку.
Он снял одну растяжку с косяка и перенёс её на гвоздик в стене. Вторую оставил как была. Получились две одинаково натянутые нити: одна зависела от двери, другая — нет.
Ночью туман вернулся.
Первая нить стала жёсткой и тонкой. Вторая осталась прежней.
Потом дверь чуть качнулась.
Первая оборвалась.
Вторая даже не дрогнула.
Филимон долго сидел возле целой нити. Ему нравились такие ответы: их можно было потрогать лапкой.
Но возникла новая задача. Перенести всю сеть на стену оказалось непросто. Между стеной и полкой расстояние было меньше, а свет из окна падал туда иначе. Кроме того, именно около двери по вечерам летали мелкие комары.
Можно было оставить всё как есть и каждый день чинить обрывы.
Филимон попробовал.
Хватило его на две ночи.
В первую он проснулся три раза. Во вторую сеть перекосило так, что круглый центр стал похож на вытянутую каплю. Добыча ударилась в край, вырвалась и исчезла возле потолка.
Утром Филимон начал перестройку.
Он оставил рабочую часть сети рядом с дверью, но главные несущие нити увёл не к косяку, а к неподвижным местам: одной — к гвоздику, другой — к полке, третьей — к щели между брёвнами стены. Получилась сеть чуть косая, зато дверь могла двигаться сама по себе.
Сенокосец выглянул из-за банки.
— Кривовато.
Филимон промолчал.
— Я бы сделал ровно.
Филимон прошёл по новой растяжке от стены к центру.
— Сделай.
Сенокосец посмотрел на дверь и исчез обратно за банкой.
Днём пришёл дождь. Не сильный, но долгий. Капли стучали по жестяной крыше, вода стекала с края навеса, воздух становился всё прохладнее.
К вечеру дед снова закрывал кухню.
Дверь упёрлась в порог сильнее обычного.
— Завтра сниму немного снизу, — сказал он. — А то скоро плечом придётся закрывать.
Соня заметила старую паутину на косяке.
— Тут паук жил.
— И сейчас живёт, наверное. Только сеть дальше перенёс.
— Почему?
Дед провёл пальцем рядом с косяком, не касаясь паутины.
— Может, ему дверь тоже мешала.
Ночью туман пришёл рано. Дверь снова коротко скрипнула в крючке.
Новая сеть слегка покачнулась от движения воздуха, но её опоры не сдвинулись. Филимон сидел в центре и чувствовал, как по нитям проходят обычные сигналы: лёгкий толчок ветра, слабая вибрация стены, осторожные шаги ночного жука по краю полки.
Ничего не рвалось.
Утром дед снял дверь с петель, подстрогал нижний край и повесил обратно. Теперь она закрывалась без усилия. Филимон наблюдал из своего угла, как косяк несколько раз вздрагивает от работы, но сеть оставалась целой.
Когда люди ушли, сенокосец снова показался из-за мяты.
— Теперь можно вернуть как было.
Филимон посмотрел на старое место. Там всё ещё висели два коротких обрывка прежних нитей.
Потом он прошёл по новой растяжке к гвоздику. Сеть была несимметричной, и утренний свет ложился на неё сбоку. От этого каждая нить становилась видна отдельно, а капля росы в центре светилась как маленькое стекло.
Филимон остался там.
К вечеру дверь открыли, закрыли и снова открыли — Соня забыла на столе кружку. Сеть чуть дрогнула от воздуха и сразу успокоилась.
Дверь больше не дышала тяжело.
А сеть наконец перестала слушать её дыхание.