В мастерской при старом санатории чашки стояли вверх дном на длинном столе. Белые, молочные, с тонкими синими ободками. Тася пришла туда с тётей Мариной, реставратором: в санатории готовили небольшую выставку вещей из закрытого буфета.
— Только руками ничего не тереть, — сказала тётя Марина. — Если видишь грязь, сначала реши, точно ли это грязь.
Тася кивнула. Она уже знала, что у реставраторов самое опасное движение — слишком уверенное.
На донышках чашек были заводские клейма: синие птицы, буквы, цифры. На одной — ещё и чёрный номер «27», написанный от руки. На другой такой же номер стоял сбоку, почти под ручкой.
— Две двадцать седьмых? — спросила Тася.
Тётя Марина подняла брови.
— Хороший вопрос.
В старой описи, напечатанной на машинке, значилось: «Чашка чайная № 27 — 1 шт.». Рядом: «Блюдце № 28 — 1 шт.». Никакой второй чашки.
Тася поставила обе «двадцать седьмые» рядом. Они казались одинаковыми, пока не присмотришься. У одной синий ободок был ровный, у другой чуть расплывался возле ручки. На первой чёрная цифра лежала поверх глазури и поблёскивала. На второй будто сидела глубже.
— Может, кто-то перепутал и подписал два раза? — предположила Тася.
— Может. Но «может» пока не годится для этикетки.
Они включили настольную лампу с увеличительным стеклом. Тётя Марина показала Тасе, как светить сбоку, почти вдоль поверхности. Тогда мельчайшие царапины давали тени.
У номера на донышке царапины проходили под чёрной краской. Значит, цифру написали позже. А у номера под ручкой было наоборот: тонкая сеть царапин лежала уже поверх цифры.
— Этот старше, — сказала Тася.
— Похоже на то.
В коробке с буфетными бумагами нашлась стопка карточек. На каждой официантка когда-то отмечала бой посуды. Тася читала вслух:
— «Двенадцатого мая: чашка двадцать семь, трещина у ручки, списана». Тогда настоящая двадцать седьмая должна была исчезнуть.
— Или её решили не выбрасывать, — сказала тётя Марина.
Они снова осмотрели чашку с номером под ручкой. Трещины не было. Даже следа ремонта.
Зато на внутренней стороне ручки Тася заметила крошечную шероховатость. Под лупой она оказалась местом, где когда-то был скол, аккуратно зашлифованный и покрытый прозрачным составом.
— Это не трещина, но повреждение было.
Вторая чашка выглядела целой.
В дверь заглянул сторож Павел Иванович.
— Вы всё с чашками воюете? Я в детстве из таких компот пил.
— А номера помните? — быстро спросила Тася.
— Номера — нет. Помню, что после ремонта корпуса посуду пересчитывали. Что не хватало, докупали на барахолке. Экономили.
Тётя Марина нашла в коробке другую опись, уже написанную шариковой ручкой. Она была на девять лет моложе первой. В ней значилось: «Чашки с синим ободком — 36». Без отдельных номеров.
— Тогда вторую могли купить позже и зачем-то снова пометить двадцать седьмым номером, — сказала Тася.
— Зачем?
Тася задумалась. На столе лежали две чашки, старый список и карточка о списании. Если новая чашка просто заменила старую, кто-то мог перенести номер, чтобы не переписывать весь порядок хранения.
Но оставалось непонятно, почему старая чашка тоже сохранилась.
Павел Иванович уже ушёл, но через минуту вернулся с фотографией.
— Нашёл в шкафу у заведующей. Тут буфет после ремонта.
На чёрно-белом снимке стояли три женщины в фартуках. Перед ними — открытые полки. На нижней полке Тася увидела ряд чашек, подвешенных за ручки на металлических крючках.
— У старой двадцать седьмой номер сбоку именно потому, что донышка не было видно! — сказала она.
На фотографии нельзя было прочитать цифры, но место для них становилось понятным.
А новая чашка, наоборот, хранилась стопкой: её номер написали на донышке.
Тётя Марина достала две временные бирки.
На первой написала: «Чашка с инвентарным номером 27, вероятно из раннего комплекта. Имеет старый ремонт ручки».
На второй: «Чашка поздней замены с повторно нанесённым номером 27. Точная дата поступления не установлена».
— Не слишком скучно? — спросила Тася.
— Для детектива — возможно. Для музея — правильно.
Тася ещё раз посмотрела на обе чашки. Ей нравилось, что загадка закончилась не громким «я всё поняла», а двумя аккуратными табличками, в которых одна фраза была уверенной, а другая осторожной.
На следующий день они ещё проверили заводское клеймо по каталогу. Оказалось, обе чашки действительно были выпущены одной фабрикой, но в разные годы: у старшей птица на клейме смотрела вправо, у более поздней — влево. Раньше Тася сочла бы это неважной мелочью. Теперь именно эта мелочь стала независимым подтверждением их версии.
— Хорошо, когда одна догадка держится сразу на нескольких ножках, — сказала тётя Марина.
— Как табуретка?
— Как табуретка, которую не надо ловить.
Тася вписала годы производства в рабочую карточку, но не стала добавлять их на этикетки: посетителю было важнее понять историю замены, чем запоминать номера каталога.
Через неделю выставку открыли. Посетители чаще всего останавливались именно у двух чашек.
— Так какая настоящая? — спросил мальчик в красной куртке.
Тася, которая помогала в этот день встречать гостей, ответила:
— Обе настоящие. Просто одна старше, а вторая когда-то заняла её место.
Мальчик посмотрел на номера.
— И никто не стёр лишний?
— К счастью.
Он кивнул так серьёзно, будто спасение старого номера было важным делом.
После закрытия Тася помогла накрыть витрину тканью. Две чашки остались рядом — одинаково белые и уже совсем не одинаковые.