В нашем школьном оркестре я играю на виолончели и сижу так, что вижу сразу три вещи: левое плечо дирижёра, край рояля и нос Артёма из второго пульта скрипок. Нос Артёма полезен тем, что начинает двигаться раньше, чем он собирается чихнуть. Всё остальное приходится определять по музыке.
В августе нас пригласили сыграть на открытой площадке в городском саду. Программа была короткая, но в ней была пьеса, которую я терпеть не могла. В середине у виолончелей стояли четыре такта паузы.
Четыре такта — это не четыре секунды. Такт может идти быстрее или медленнее, а внутри него живут доли. Пока остальные играли, мы должны были молчать ровно шестнадцать долей, а потом войти вместе с фаготом.
На бумаге это выглядело проще простого.
На репетиции я три раза вступила раньше.
— Вера, ты опять спасаешь композитора от тишины, — сказал наш дирижёр Сергей Павлович.
Он говорил спокойно, но мне всё равно хотелось уменьшиться до размера канифоли.
— Я считаю.
— Слышу. Губами.
Я действительно шептала: «раз-два-три-четыре». Сергей Павлович постучал карандашом по пюпитру.
— Счёт правильный. Начало счёта каждый раз чуть разное.
Это было обиднее. Ошибку, которую можно исправить арифметикой, я люблю. Ошибку, у которой арифметика правильная, — гораздо меньше.
На следующем прогоне я решила смотреть только на дирижёрскую палочку. Получилось хуже. Перед паузой Сергей Павлович дал широкий жест медным духовым, я потеряла первую долю и вступила уже поздно.
После репетиции я осталась в зале. Стулья были сдвинуты, окна открыты, в коридоре кто-то таскал коробки с нотными папками. Я поставила метроном на рояль и сыграла свой кусок одна.
Щёлк. Щёлк. Щёлк.
Пауза.
Шестнадцать щелчков.
Вступление.
Идеально.
— Поздравляю, — сказал Сергей Павлович от двери. — С метрономом вы готовы выступать дуэтом.
— Можно поставить его в оркестр?
— Можно. Но публика будет спорить, кто из вас солист.
Он сел на край сцены.
— Что ты слышишь во время своих четырёх тактов?
— Всех.
— Это не ответ.
Я вспомнила партитуру. Пока виолончели молчали, мелодия переходила к кларнету. Потом две короткие фразы играли скрипки. В четвёртом такте фагот начинал подниматься снизу, и на его следующей ноте входили мы.
— Кларнет. Потом скрипки. Потом фагот.
— Завтра попробуй не считать пустое место. Попробуй услышать, чем оно заполнено.
Фраза звучала подозрительно красиво, и поэтому я ей не поверила.
На следующий день Сергей Павлович опоздал на десять минут: его автобус встал за поливальной машиной у парка. Пока мы ждали, концертмейстер предложила сыграть трудное место без дирижёра.
— С самого начала? — спросил Артём.
— С восьмого номера. И слушаем друг друга.
Без палочки всё стало страннее. Скрипки подняли смычки почти одновременно, кларнетист вдохнул, и мы начали. Я дошла до паузы и сначала испугалась: впереди не было привычного жеста, за который можно цепляться глазами.
Тогда я услышала кларнет.
Он сыграл длинную фразу и в конце чуть отпустил звук. Скрипки ответили двумя короткими. Фаготист Гриша перед своим вступлением шумно вдохнул — он всегда так делал, хотя сам этого не замечал.
Я подняла смычок.
Гриша сыграл первую ноту.
Мы вошли вместе.
Никто не остановился.
Я даже не сразу поняла, что получилось.
— Ещё раз, — сказала концертмейстер.
Во второй раз Артём чихнул ровно перед моей паузой и сломал мне весь внутренний счёт. Но кларнет остался на месте, скрипки ответили, Гриша вдохнул, и я снова вступила правильно.
— Это нечестно, — сказала я после последнего аккорда.
— Что именно? — спросил Артём.
— Твой нос помог эксперименту.
Когда пришёл Сергей Павлович, я сообщила ему, что его метод работает, хотя формулировка про «заполненную тишину» всё равно чересчур литературная.
Он не обиделся.
До концерта оставалось два дня. Мы репетировали на площадке в саду, где оказалось, что зал и улица — разные планеты. В зале звук возвращался от стен. На улице он уходил в деревья, в дорожки и к людям с мороженым. Духовые казались дальше, чем сидели на самом деле. Кроме того, ветер переворачивал страницы.
Нам выдали прозрачные прищепки.
— Вот настоящее профессиональное оборудование, — сказал Артём. — Скрипка, смычок, прищепка из хозяйственного магазина.
Во время первого прогона моя пауза снова стала опасной. Кларнет слышался слабее, а фагот почти потерялся за шорохом листьев и проезжавшим по дальней улице автобусом.
Я вступила правильно, но поняла, что полагаться только на Гришин вдох нельзя.
После прогона мы сели прямо на край сцены и посмотрели партитуру вместе с концертмейстером.
— Мне нужен ещё один ориентир, — сказала я.
Она показала на партии первых скрипок.
— Видишь? Перед фаготом у нас смычки идут вниз, потом два коротких движения вверх-вниз. Даже если не услышишь, можешь увидеть.
— Значит, теперь я слежу за Артёмом?
— Соболезную, — сказал Артём.
Мы попробовали ещё раз. Я слушала кларнет, краем глаза видела скрипичные смычки и знала, где начинается фагот. Четыре такта перестали быть дырой, через которую надо перепрыгнуть. В них происходило довольно много работы, просто не моей.
В день концерта с утра прошёл дождь. К вечеру дорожки подсохли, но воздух остался влажным, и деревянный настил сцены пах мокрыми досками. Перед нами выступал хор. За сценой дети шёпотом повторяли слова, кто-то искал бутылку воды, настройщик рояля последний раз проверял инструмент.
Я волновалась не из-за сложного быстрого места и даже не из-за начала пьесы. Я ждала своих четырёх тактов.
Это было глупо, но очень конкретно.
Мы вышли. Свет ещё не включали: августовский вечер был достаточно ярким. На первой дорожке остановились люди, потом подтянулись те, кто сидел у фонтана. Сергей Павлович поднял руки.
Первые две пьесы прошли так быстро, что я почти не успела испугаться. Потом открыли ненавистные ноты.
Начали.
Я дошла до паузы.
Кларнет прозвучал ясно. Первые скрипки подняли смычки. В этот момент где-то сбоку упала металлическая стойка — не на сцене, за кулисой, но грохот получился отличный.
Кларнета я больше не слышала.
Сергей Павлович продолжал вести оркестр. Артём и соседняя скрипачка сделали два коротких движения. Я увидела их. Потом заметила, как Гриша набрал воздух.
Фагот вошёл.
Мой смычок коснулся струны вместе со смычками остальных виолончелей.
Мы сыграли фразу до конца.
Я не улыбнулась. На концерте я вообще стараюсь не менять лицо, потому что однажды улыбнулась и прикусила щёку. Но внутри у меня произошло небольшое праздничное событие.
После финального аккорда зрители захлопали, Сергей Павлович поклонился и по очереди поднял группы оркестра. Когда встали виолончели, я увидела в первом ряду маму. Она показала большой палец.
За сценой Артём первым спросил:
— Ты слышала эту стойку?
— Её, кажется, слышали в соседнем районе.
— Я решил, что сейчас ты войдёшь на два такта раньше.
— А я смотрела на твой смычок.
Он задумался.
— Не уверен, что готов к такой ответственности.
Сергей Павлович закрыл партитуру.
— Ну как четыре такта?
— Короткие.
— Вот теперь верю.
Через неделю мы снова играли ту же пьесу в школьном зале. Там всё было привычно: стены возвращали звук, Гришин вдох слышался отлично, никакие стойки не падали. Я дошла до паузы и вдруг заметила, что больше не считаю её губами.
Кларнет закончил фразу. Скрипичные смычки качнулись. Фагот поднялся снизу.
Я вступила вовремя.
Артём после репетиции сказал:
— Твой самый сложный кусок — тот, где ты ничего не играешь.
— Уже нет.
И на этот раз его нос даже не понадобился.