В нашем посёлке была лестница, которой не было половину суток.
Это звучит как сказка, но лестница была настоящая: двенадцать каменных ступеней у старого пирса. Утром они спускались к воде, днём исчезали одна за другой, а вечером снова показывались, мокрые и тёмные. Когда я приехала на биостанцию к тёте Вере, я первым делом решила, что море просто ленится и не хочет каждый раз строить новую лестницу.
— Оно ничего не строит, — сказала тётя Вера. — Это прилив.
Она показала на белую рейку с чёрными делениями, укреплённую у пирса. Вода доходила примерно до отметки семьдесят.
— Уровень поднимается и опускается. Смотри на рейку и на часы — увидишь ритм.
Мне понравилось слово «ритм». Оно делало море похожим на огромного музыканта, который никого не спрашивает, удобно ли всем его расписание.
На станции как раз готовили маленький прибор для наблюдений за водой. Он был размером с коробку для бутербродов, только тяжёлый, герметичный и с круглым окошком сбоку. Внутри датчик записывал температуру и солёность.
— Завтра поставим его у внешнего конца пирса, — сказала тётя Вера. — Если погода не испортится.
Но погода не испортилась. Испортилось другое.
Утром тётя Вера обнаружила, что металлическая скоба для прибора лежит в мастерской, а лодку уже увели на другой участок. До обеда нужно было успеть закрепить датчик, потому что потом начинался высокий прилив и работать у нижней площадки становилось неудобно.
— Лодку ждать долго, — сказал техник Аркадий Петрович. — Через ступени можно подойти, пока вода низкая. Только с ребёнком туда никто не идёт.
Я сделала вид, что не услышала последнюю фразу.
Тётя Вера рассмеялась:
— И правильно. Сегодня ты наблюдатель на берегу. Будешь сообщать уровень.
Мне выдали блокнот, карандаш и старый бинокль. Аркадий Петрович взял скобу, тётя Вера — прибор. Они спустились по ступеням на узкую бетонную площадку у основания пирса.
Сначала всё было скучно. Вода стояла на отметке пятьдесят восемь. Потом шестьдесят. Потом шестьдесят три.
Я записывала время и цифры. Чайки кричали над крышей склада. По мокрым камням ползли крошечные улитки. Вода казалась почти неподвижной, но ступень, на которой минуту назад лежала сухая полоска песка, уже блестела.
— Шестьдесят семь! — крикнула я.
Тётя Вера подняла руку, показывая, что слышит.
Они закрепили скобу, но прибор никак не хотел садиться в неё ровно. Аркадий Петрович что-то подкручивал ключом.
Я посмотрела на часы. Уровень рос быстрее, чем в первые десять минут.
Семьдесят один.
Семьдесят пять.
Я вспомнила таблицу приливов, которую видела утром на стене. Там были четыре времени и четыре числа, но я тогда посмотрела только на красивую синюю линию.
Побежала в лабораторию, нашла таблицу. Высокая вода ожидалась не в половине первого, как я почему-то запомнила, а в двенадцать десять.
На часах было без четверти двенадцать.
Я вернулась к пирсу.
— Восемьдесят один! Высокая вода в двенадцать десять!
Тётя Вера сразу выпрямилась.
— Аркадий Петрович, прекращаем. За один прилив наука не закончится.
Он не спорил. Отложил ключ, проверил скобу и поднялся первым. Тётя Вера пошла за ним, держа прибор у груди. К тому моменту нижние две ступени уже скрылись.
Мне хотелось гордиться тем, что я вовремя посмотрела таблицу, но тётя Вера сказала только:
— Хорошо, что проверила.
И мне почему-то понравилось именно это. Без «спасла экспедицию», без торжественной музыки.
После обеда море поднялось почти к самой верхней ступени. Мы сидели на пирсе и смотрели, как вода закрывает камни.
— Если бы вы задержались ещё минут на десять? — спросила я.
— Мы бы всё равно ушли, — ответила тётя Вера. — У Аркадия Петровича глаз на уровень лучше любого будильника. Но твоя запись помогла принять решение раньше.
Она показала мой блокнот.
За двадцать минут уровень поднялся на двадцать три сантиметра.
— А почему сначала медленнее, потом быстрее?
— Потому что прилив не поднимается как лифт, с одинаковой скоростью. Кривая уровня изгибается. На разных берегах всё ещё сложнее: форма бухты, ветер, давление.
Я посмотрела на воду. Она больше не казалась мне просто большой лужей, которая ходит туда-сюда.
На следующий день лодка была свободна, и взрослые установили датчик с воды. Я опять сидела на пирсе с блокнотом. Теперь мне поручили записывать время установки и уровень на рейке.
Когда всё закончилось, Аркадий Петрович принёс из мастерской маленький латунный винт.
— Нашёл под верстаком. Не наш, старый. Хочешь сувенир?
Я покрутила винт в ладони и вернула.
— Лучше карандаш оставьте.
— Почему карандаш?
— Винт ничего не записал.
Он хмыкнул и отдал мне красный столярный карандаш, толстый и плоский, чтобы не укатывался со стола.
Вечером я снова пришла к каменной лестнице. Море уходило. Сначала показалась верхняя ступень, потом следующая, потом ещё одна. На каждой оставалась тонкая блестящая кромка.
Я села на сухой камень и отметила время красным карандашом.
Через шесть минут из воды появилась ещё одна ступень.
Теперь лестница не исчезала и не возникала. Она просто всё время была на месте, а море аккуратно показывало мне, сколько её сегодня можно увидеть.