Я заметила это утром, когда солнце только поднялось над камышами.
Обычно наш пруд просыпается кусками. Сначала загорается узкая дорожка между листьями кувшинок, потом свет доходит до середины, а последней начинает блестеть тихая заводь у старой ивы. Там вода тёмная, зато отражает всё сразу: ветви, облака, пролетающих птиц и меня, если я зависаю достаточно низко.
В то утро заводь не отражала ничего.
Она была зелёной и матовой, словно кто-то положил на воду тонкий ковёр.
Я сделала круг над ивой, второй, потом спустилась ниже. Ковёр оказался живым: тысячи крошечных листочков теснились друг возле друга. Между ними почти не оставалось чистой воды.
— Поздно заметила, — сказал водомер Клин, скользнув по узкой щели.
— Вчера здесь было не так.
— Вчера ветер дул с берега. Сегодня — к берегу.
Он оттолкнулся длинными ногами и исчез между зелёными островками.
Ряска у нас была всегда. Маленькая, круглая, с короткими корешками, свисающими в воду. Обычно она собиралась у камышей и никому особенно не мешала. Но теперь её прибило в заводь так плотно, что Клин двигался медленнее обычного.
Я поднялась выше.
С высоты пруд выглядел почти привычно. В середине синела вода. У дальнего берега качались кувшинки. Только под ивой лежало большое зелёное пятно.
Я полетела туда, где из пруда вытекал ручей.
Ручей был совсем небольшой. Вода обычно уходила через узкую протоку между двумя корнями, и поверхность в заводи понемногу двигалась вслед за ней. Я часто видела по пыльце: жёлтые крупинки медленно плыли к протоке и исчезали за поворотом.
Теперь пыльца стояла на месте.
У протоки лежала ветка.
Не огромная. Всего лишь толстая ивовая ветвь с листьями. Но её прижало поперёк между корнями, а за ней набились сухие стебли, трава и несколько длинных листьев рогоза.
Вода просачивалась снизу, но сверху почти не двигалась.
— Вот почему, — сказала я.
— Что почему? — спросил Клин. Он появился рядом, будто всё это время следовал за мной.
— Почему ряска собралась в заводи. Вода раньше тянула её к протоке, а теперь здесь почти нет течения.
Клин потрогал ветку передней ногой.
— Для тебя она тонкая. Для меня — лесоповал.
Я села на лист ивы.
Ветка была слишком тяжёлой для стрекозы. Я могла поднять сухую травинку, иногда — лёгкий кусочек коры, но не ветвь, напитанную водой.
— Надо вернуть течение.
— Прекрасный план, — сказал Клин. — Скажи, когда начнёшь двигать дерево.
Я не ответила.
Вместо этого снова поднялась над прудом.
За ряской вода казалась спокойной, но спокойствие было обманчивым. В зелёном ковре не было места для короткого разбега водомерок. Несколько жуков-плавунцов поднимались за воздухом там, где оставались дырочки. У кромки ряски мелкие мошки садились прямо на листья, и охотиться за ними было неудобно: мне приходилось резко тормозить перед самой поверхностью.
Я полетела вдоль берега.
На мелководье копошилась молодая утка. Она переворачивала листья клювом и время от времени фыркала.
— Умеешь таскать ветки? — спросила я.
Утка посмотрела на меня одним глазом.
— Зачем?
Я показала на протоку.
Она подплыла, попробовала ухватить ветвь за тонкий конец и потянула. Ветка качнулась, но не вышла.
— Застряла, — сказала утка.
— Вижу.
— Нужно тянуть не туда.
— А куда?
Утка нырнула головой в воду, потом вынырнула с листиком на клюве.
— Там сучок упёрся в корень. Его надо поднять.
Поднять было сложнее, чем тянуть.
Мы попробовали втроём, хотя Клин сразу предупредил, что его вклад будет «скорее моральным». Утка тянула ветку к себе. Я хваталась лапками за тонкую развилку и взлетала. Клин толкал сухой стебель, застрявший между ветвью и корнем.
Ветка приподнялась на толщину моего крыла и снова легла.
— Ещё, — сказала я.
На второй раз сдвинулись сухие стебли. На третий один из них выскочил и поплыл по ручью.
Вода сразу ожила. Не сильно — только тонкой струёй между веткой и корнем.
Клин прокатился по ней на полкорпуса и сказал:
— Уже лучше. Я почти путешествую.
Но основная ветвь всё ещё держалась.
Тогда я заметила то, чего раньше не видела сверху. Ветка была прижата не только к корню. Её тонкий конец запутался в длинной водоросли, которая тянулась от дна.
— Не тяните, — сказала я.
Утка отпустила ветвь.
Я спустилась ниже и зависла над водой. Водоросль была гибкой, но крепкой. Разорвать её я не могла. Зато Клин мог пройти по поверхности почти вплотную к стеблю.
— Посмотри, где она обвилась.
— Почему я?
— Потому что ты ближе всех к воде.
— Наконец-то уважительная причина.
Он скользнул к ветке, заглянул под неё и вернулся.
— Два оборота вокруг сучка. Если сучок повернуть, петля ослабнет.
Повернуть сучок могла утка.
Она ухватила ветвь сбоку, толкнула, отпустила, снова толкнула. Сначала ничего не происходило. Потом тонкий конец медленно развернулся.
Водоросль соскользнула.
— Теперь! — крикнула я.
Утка потянула.
Ветка вышла из протоки неожиданно легко. Утка попятилась, подняв вокруг себя целую волну, а я едва успела взлететь выше.
Вода хлынула между корнями.
Не бурно. Наш ручей никогда не умел бурно. Но поверхность заводи сразу дрогнула. Ряска возле протоки разошлась узким языком, потом начала медленно поворачиваться.
Клин встал поперёк течения.
— Теперь я действительно путешествую.
— Отойди оттуда.
— Я исследую скорость.
— Ты мешаешь скорости.
Утка оттащила ветку к мелководью и оставила там. Она была очень довольна собой и несколько раз сообщила, что именно её клюв «сделал основную работу». Я не спорила. Это было правдой.
К полудню зелёное пятно в заводи стало рыхлее. Между листочками появились полосы чистой воды. В них снова отражались куски неба.
Но полностью ряска не исчезла.
Сначала меня это раздражало. Я ожидала, что после нашей работы заводь станет такой же, как вчера: тёмной, гладкой, с целым облаком внутри.
Потом я села на сухую веточку и стала смотреть.
Течение вынесло часть ряски к камышам, часть оставило у ивы. Там образовались зелёные острова с неровными краями. Между ними лежали тихие синие каналы. В одном канале плавунец поднялся к поверхности и тут же ушёл вниз. По другому проехал Клин.
— Места стало больше, — сказал он.
— Но не как раньше.
— А вчера было вчера.
Для водомера это была подозрительно длинная мысль.
К вечеру ветер снова переменился. Он погнал ряску от берега к середине, но теперь течение у протоки работало, и зелёные листочки не собирались в сплошной ковёр.
Я сделала круг над ивой.
Заводь снова отражала небо — не целиком, а кусками. Один кусок был светлый, другой тёмный, в третьем качалась ветка. Я пролетела низко и на секунду увидела своё отражение между двумя зелёными островками: четыре крыла, длинное тело и полоска синего воздуха вокруг.
На следующий день ветка всё ещё лежала у мелководья. Утка сидела рядом и чистила перья.
— Если снова застрянет, зовите, — сказала она.
— Позовём.
Клин проехал по чистой дорожке воды и добавил:
— Но сначала выясним, куда её тянуть.
Я поднялась над прудом. Сверху вода снова была похожа на воду: синяя, зелёная, тёмная у корней и блестящая там, где солнце попадало между листьями. А в заводи под ивой у неба теперь было много маленьких окон.