В мастерскую я пришёл из-за одного звука.
Велосипед ехал нормально. Руль не тянуло, тормоза не задевали, покрышка была накачана. Но стоило мне встать на педали на подъёме, как сзади начиналось: тик... тик... тик. Чем сильнее давил, тем чаще щёлкало.
Я перевернул велосипед дома, покрутил заднее колесо рукой — тишина. Снял цепь со звезды, снова покрутил — тишина. Даже приложил ухо к раме, за что мама спросила, не заболел ли велосипед чем-нибудь заразным.
На следующий день я поехал в мастерскую возле рынка. Там работал Андрей. У него на стене висели колёса без шин, связки тросиков и длинные ключи, похожие на очень худые ложки.
— Показывай больного, — сказал он.
— Он сейчас здоровый.
— Это удобно.
Я объяснил про щелчки.
Андрей поднял велосипед на стойку и раскрутил заднее колесо. Оно вращалось ровно. Потом взял мел и поднёс его почти вплотную к ободу. Если бы обод ходил из стороны в сторону, он задевал бы мел в одном месте. Но белая линия получилась почти одинаковой по всей окружности.
— Восьмёрки нет, — сказал Андрей.
Я знал слово «восьмёрка». Так называют изгиб обода, когда он при вращении гуляет вправо-влево.
— Значит, всё нормально?
— Значит, одной неисправности нет.
Он проверил втулку — середину колеса, через которую проходит ось. Взялся за обод двумя руками и покачал его поперёк велосипеда. Люфта тоже не было.
Потом Андрей нажал пальцем на покрышку.
— Давление хорошее. Теперь поедем.
— Вы тоже?
— Я буду слушать. Ты будешь создавать неисправность.
Мы вышли во двор. Я сделал круг сидя. Тихо. Второй круг — тоже. Тогда Андрей показал на короткий подъём к воротам.
— Встань на педали.
Я нажал сильнее.
Тик. Тик. Тик.
— Есть, — сказал Андрей.
Мне почему-то стало приятно, будто я наконец доказал существование редкого животного.
Мы вернулись в мастерскую.
— От чего звук зависит? — спросил Андрей.
— От скорости.
— Не совсем. Ты ехал быстрее по прямой, но было тихо.
— От силы на педалях.
— Ближе.
Он снял заднее колесо и поставил на стол.
Спицы выглядели одинаковыми. Я провёл пальцем по одной, потом по другой. Они тихо звякали.
Андрей защипнул каждую спицу, как струну. Одни отвечали выше, другие ниже, но разница была небольшая.
— Так можно настраивать колесо по нотам? — спросил я.
— Если знаешь, какую ноту ждёшь. Но лучше не устраивать концерт там, где можно измерить.
Он достал маленький прибор с пружинкой. Прибор цеплялся за спицу и показывал, насколько она натянута.
Две соседние спицы с правой стороны оказались чуть слабее остальных.
— Вот! — сказал я.
— Возможно.
Мне не понравилось слово «возможно». Я уже хотел получить виновника.
Андрей слегка подтянул одну спицу ключом. Ключ был маленький и цеплялся за ниппель — гайку у самого обода, которой регулируют натяжение.
— Готово?
— Если я сейчас скажу «готово», а звук останется, ты будешь думать, что механики гадают. Поэтому сначала проверим.
Мы поставили колесо обратно. Я выехал во двор, встал на педали.
Тик. Тик.
Звук стал реже, но не исчез.
Я вернулся.
— Значит, не спица.
— Или не только натяжение.
Андрей снова снял колесо и показал мне место, где две спицы перекрещивались. На велосипедном колесе они не просто расходятся от втулки к ободу. Многие пересекаются и чуть касаются друг друга.
На двух спицах я увидел маленькие блестящие пятна.
— Краска стёрлась?
— Совсем немного. Когда колесо без нагрузки, они лежат спокойно. Когда ты давишь на педаль, натяжение в спицах на мгновение меняется. Эти две двигаются друг относительно друга и щёлкают.
— Так надо их развести?
— Нет. Они должны идти так, как рассчитано. Надо понять, почему движение стало большим.
Мы посмотрели ещё раз на натяжение. Одна из спиц была нормальной, другая слабее. Но Андрей не стал сразу крутить ключ.
Он протёр место пересечения тряпкой, капнул совсем немного густой смазки и попросил меня снова проехать круг.
Я поехал.
Подъём. Педали вниз.
Тишина.
— Значит, нашли! — сказал я, возвращаясь.
— Нашли место звука. Это не то же самое, что нашли причину.
Мы опять поставили велосипед на стойку.
Андрей начал смотреть обод возле слабой спицы. Снаружи всё было цело. Тогда он выпустил воздух из шины, поддел один край покрышки и снял её вместе с камерой.
Под ободной лентой, которая закрывала головки ниппелей, ничего страшного не оказалось. Но один ниппель стоял чуть косо.
— Видишь?
Я сначала не видел. Потом заметил: тонкая спица входила в ниппель не по центру, а едва касалась его края.
Андрей выкрутил ниппель на пару оборотов и вынул спицу из отверстия.
На резьбе была сухая рыжая пыль.
— Ржавчина?
— Начало. Вода попала после мойки или дождя. Резьба стала идти туго. Кто-то раньше пытался подтянуть спицу, ниппель повернулся неохотно, и нужного натяжения не получилось.
— Кто-то — это я, — сказал я.
Андрей посмотрел на меня.
Я вспомнил, как неделю назад услышал лёгкий звон и дома повернул эту гайку маленькими плоскогубцами. Совсем чуть-чуть. Тогда мне казалось, что я чиню.
— Плоскогубцами? — спросил Андрей.
— Один раз.
— Тогда у нас есть ещё одна находка.
На гранях ниппеля действительно были маленькие вмятины.
Андрей заменил его, смазал резьбу, натянул спицу и снова проверил всё колесо прибором. Потом поднёс мел к ободу. Белая линия опять вышла ровной.
— Теперь поедем.
Я сделал первый круг сидя. Второй — стоя. Потом специально выбрал самый крутой кусок двора и нажал так, что велосипед качнулся подо мной из стороны в сторону.
Ничего.
Я проехал ещё раз.
— Если очень хочется щелчка, могу прикрепить прищепку, — сказал Андрей.
— Не надо.
Мы вернулись в мастерскую. Я спросил, зачем он так долго всё проверял, если уже после смазки звук пропал.
— Потому что звук — это сообщение, а не диагноз. Можно сделать сообщение тише и оставить причину.
Он сказал это спокойно, пока ставил на место ключи. Я кивнул, хотя больше смотрел на старый ниппель у него на ладони.
Я забрал его с собой.
Дома мама увидела маленькую металлическую деталь на столе.
— Это тот, кто щёлкал?
— Не совсем.
Я положил рядом плоскогубцы, которыми пытался чинить колесо.
— А это его сообщник.
На следующий день я специально поехал на тот же подъём. Сначала сидя, потом стоя. Заднее колесо молчало.
Я поймал себя на том, что всё равно прислушиваюсь. Но теперь мне нравилась не тишина сама по себе. Мне нравилось, что я знал, из каких маленьких движений она получилась.