У входа в мастерскую висели две деревянные стружки, длинные и тонкие, как завитые ленточки. Илья каждый раз задевал их плечом, и они тихо шуршали о косяк.
Внутри пахло смолой, сухой пылью и чем-то тёплым, хотя печка была выключена. На стене висели скрипки без струн, на верстаке лежали рубанки, а под окном в мягком чехле ждала виолончель из музыкальной школы.
Мастер Сергей Борисович снял с неё ткань и провёл пальцем по деке.
— Вот наша сегодняшняя загадка.
Илья сел на табурет.
— Трещина?
— Нет.
— Струна?
— Новая.
— Колок сломан?
— Колки держат.
Сергей Борисович не любил угадайки ради угадаек. Если он задавал вопрос, ответ можно было найти руками, глазами или ушами.
Он провёл смычком по струне соль.
Звук получился чистый, но после него из корпуса донеслось короткое: дз-з-з.
Илья поднял голову.
— Там что-то лежит?
— Возможно.
Виолончель принадлежала школьному ансамблю. Вечером её должны были забрать на репетицию, а завтра в доме культуры намечался концерт. Инструмент играл, но на нескольких нотах начинал дребезжать, будто внутри корпуса пряталась сердитая муха.
Сергей Борисович ещё раз провёл смычком. На низкой ноте дребезг был почти незаметен. На следующей — сильнее. На ре он становился отчётливым.
— Значит, дело не просто в том, что внутри что-то болтается, — сказал Илья. — Иначе шумело бы всегда.
Сергей Борисович кивнул.
— Уже полезнее половины телефонных советов.
Илья знал, что у виолончели полый корпус. Верхняя доска — дека — колеблется от струн и заставляет звучать воздух внутри. Но раньше он думал об этом как о школьной фразе из учебника. Здесь всё было видно иначе: достаточно было коснуться корпуса кончиком пальца, пока Сергей Борисович играл, и под кожей чувствовалась мелкая дрожь.
Мастер положил ладонь на разные места деки.
— Слушай.
На одном участке дребезг стал тише.
— Значит, мы его прижали?
— Или изменили колебание так, что источник перестал отзываться.
Они проверили подбородок инструмента, подставку, струны возле колков, металлический штырь, на который виолончель опиралась о пол. Ничего не звенело само по себе.
Потом Сергей Борисович достал маленькое зеркальце на длинной ручке и лампу.
Илья заглянул внутрь через эф — фигурное отверстие в деке, похожее на вытянутую букву.
Внутри было темнее, чем он ожидал. Луч лампы скользнул по светлому дереву. Под верхней декой тянулась узкая рейка. Почти под подставкой стояла небольшая деревянная палочка.
— Это душка? — спросил Илья.
— Она.
Название всегда казалось ему слишком красивым для обычной детали. Но деталь и правда выглядела почти невесомой: короткий цилиндрик из ели, зажатый между верхней и нижней частью корпуса без клея.
— И она не падает?
— Если стоит правильно и инструмент не получил удар — держится за счёт натяжения корпуса. Она передаёт колебания между деками и влияет на звук сильнее, чем можно подумать по размеру.
Илья прищурился.
Душка стояла ровно.
Рядом ничего не лежало.
— Тогда муха переехала.
Они рассмеялись, но Сергей Борисович снова стал серьёзным.
— Дребезг бывает неприятной вещью. Очень легко начать чинить то, что не сломано. Поэтому идём от простого к сложному.
Он достал камертон — металлическую вилку с двумя зубцами, ударил её о мягкую резиновую колодку и приставил ножку к разным частям корпуса. Сам камертон звучал тихо, но дерево усиливало его тон.
В одном месте виолончель отвечала чисто.
Возле нижнего края к тону примешалось едва слышное шуршание.
Илья наклонился.
— Ещё раз.
Сергей Борисович повторил.
Шуршание.
Илья обошёл инструмент с другой стороны.
— Оно будто не внутри. Оно снаружи, но очень близко.
Они осмотрели край корпуса. Лак был цел. Клей нигде явно не разошёлся.
Илья заметил тонкую полоску бумаги между виолончелью и мягкой подкладкой подструнника. Бумага была почти того же цвета, что дерево.
— Это должно быть здесь?
Сергей Борисович подцепил её пинцетом.
Вышла узкая этикетка с номером школьного инвентаря. Когда-то её приклеили снаружи, потом край отклеился и загнулся под металлическую деталь.
— Вот кандидат.
Этикетку полностью сняли. Сергей Борисович снова сыграл ре.
Дз-з-з.
Илья почувствовал разочарование, будто они поймали не ту муху.
— Значит, нет.
— Значит, одна причина исключена.
На верстаке лежали тонкие бумажные полоски. Мастер вставил одну между краем подставки и струной, другую приложил к металлической машинке тонкой настройки, третьей осторожно коснулся хвостика струны.
Илья наблюдал, как бумага дрожит.
На ноте ре одна полоска вдруг затрепетала заметнее остальных — возле тонкой металлической трубочки на подструннике.
— Здесь.
Сергей Борисович остановился.
У виолончели были маленькие винты, которыми можно очень точно подтянуть струну после грубой настройки колком. Один винт сидел чуть свободнее. Не настолько, чтобы это было видно, но достаточно, чтобы на определённой частоте его шайба начинала дрожать.
Мастер слегка придержал её пальцем.
Смычок прошёл по струне.
Дребезг исчез.
Илья улыбнулся.
— Всё?
— Пока только нашли место.
Сергей Борисович снял напряжение со струны, проверил винт и маленькую резьбу. Резьба была исправна. Просто винт стоял почти у края рабочего хода и на этой позиции имел крошечный люфт.
Он вернул настройку в середину диапазона, струну подтянул колком, а затем снова точно настроил винтом.
Звук стал ровным.
Илья ждал торжественного момента, но мастер не убрал инструмент в чехол.
— Теперь проверяем то, что могли случайно изменить.
Он проиграл гамму снизу вверх. Потом интервалы. Потом несколько длинных нот.
Ни одной сердитой мухи.
— А камертон?
— И камертон.
Они снова прошли по корпусу. Виолончель отвечала глубоким, собранным звуком. На каждой точке — немного иначе.
Илья положил пальцы на бок инструмента и закрыл глаза.
Он слышал не одну ноту. Сначала появлялась струна, потом дерево принимало её, добавляло свой оттенок, внутри сдвигался воздух, и всё вместе выходило наружу уже большим голосом. Мастерская будто становилась частью корпуса: стекло в окне едва заметно отзывалось, деревянный ящик под верстаком глухо подхватывал низкие частоты.
— Поэтому ты сказал, что дерево поёт? — спросил Илья.
— Я такого не говорил.
— Зато оно сказало.
Сергей Борисович усмехнулся.
Он наклеил новую инвентарную метку туда, где она не касалась подвижных деталей, записал в журнал причину дребезга и время проверки.
Через час пришла преподавательница ансамбля. Она сыграла несколько тактов, остановилась и снова начала с середины.
— Вот теперь чисто.
— Причина была маленькая, — сказал Илья.
— Маленькие причины часто самые разговорчивые, — ответил Сергей Борисович.
Виолончель унесли.
Мастерская вдруг стала непривычно тихой. Илья начал сметать стружку с края верстака, но одну длинную еловую ленту Сергей Борисович остановил рукой.
— Эту оставь.
Он подвесил её рядом с дверью.
Когда вечером Илья уходил, новая стружка качнулась от сквозняка и коснулась старой. Они зашуршали разными голосами — один чуть выше, другой ниже.
Илья задержался на пороге всего на секунду, чтобы дослушать.