Зелёную полосу я увидела не глазами, а на экране камеры.
Мы стояли у северного берега озера, где ночью не было ни фонарей, ни домов, только тёмная вода, сосны и редкие огоньки на другой стороне. Папа настраивал маленький телескоп, а я снимала небо на штатив. Камера делала длинную выдержку: затвор открывался на несколько секунд и успевал собрать больше света, чем успевал заметить глаз.
На первом кадре всё было обычным. Чёрные макушки сосен, белёсая россыпь звёзд, тонкая дорожка от далёкого посёлка. На втором над севером появилась слабая зелёная дуга.
Я решила, что это блик.
Протёрла объектив. Сняла ещё раз. Полоса осталась.
— Пап, посмотри.
Он наклонился к экрану, но не сказал ни «ух ты», ни «северное сияние», как я ожидала.
— Сначала проверим, — сказал он.
Это было немного обидно. Когда находишь в небе зелёную реку, хочется, чтобы взрослый хотя бы одну секунду вёл себя как человек, а не как инструкция к прибору.
Я переставила штатив на два метра левее. Полоса осталась. Повернула камеру на восток — пропала. Вернула на север — снова появилась.
Папа дал мне маленький компас. Красный конец стрелки дрогнул и остановился почти точно под серединой дуги.
— Значит, не отражение от посёлка? — спросила я.
— Это пока значит только то, что полоса находится в определённой части неба.
Над водой тянулся холод. Трава промокла до щиколоток, хотя дождя не было весь день. Я натянула капюшон и поставила выдержку длиннее.
На новом снимке дуга стала ярче. Под ней проступил слабый красноватый край, а сама зелень оказалась неровной: будто кто-то провёл широкой кистью и несколько раз остановился.
К нам подошла Ольга Сергеевна из соседней палатки. Днём она показывала детям, как находить спутники по времени пролёта, а вечером собиралась измерять яркость неба.
Я протянула ей камеру.
— Скажите сразу: это поломка матрицы?
— Поломки обычно не умеют висеть строго на севере, — ответила она.
Это был первый обнадёживающий ответ за вечер.
Мы выключили все экраны и постояли в темноте минут пять. Сначала я видела только звёзды. Потом над лесом действительно обнаружилось что-то очень слабое — не зелёное, а скорее сероватое, как тонкий дым. Если смотреть прямо, оно исчезало. Если чуть отвести взгляд, возвращалось.
— Почему камера видит цвет, а я почти нет? — спросила я.
Ольга Сергеевна объяснила на ходу, без лекции. В темноте глаза лучше замечают слабый свет, но хуже различают его цвет. Камера же долго копит фотоны — маленькие порции света — и складывает их в один кадр.
— А что именно светится?
— Верхние слои атмосферы. Если это сияние, частицы, прилетевшие от Солнца, заставляют атомы кислорода отдавать энергию светом.
Я посмотрела вверх. До этого небо казалось пустым пространством между нами и звёздами. Теперь оказалось, что оно само может светиться.
Но доказательства всё ещё были неполными.
Мы открыли программу с данными магнитометра. Такой прибор следит, как меняется магнитное поле Земли. Линия на графике в последние часы заметно дёргалась.
— Возмущение есть, — сказала Ольга Сергеевна. — Но я бы всё равно не спешила.
Я уже поняла, что в этой компании никто никуда не спешит, даже если над головой открывается зелёная дверь в космос.
Следующий час мы снимали один и тот же участок каждые три минуты. Я записывала время в блокнот. Полоса то вытягивалась, то распадалась на две, то почти исчезала. В 00:18 над лесом поднялись слабые вертикальные лучи.
Их я увидела без камеры.
— Вот теперь? — спросила я.
Папа улыбнулся.
— Теперь похоже очень сильно.
Потом пришли облака.
Не красивые отдельные облака, которые можно обойти взглядом, а сплошная серая крышка. За две минуты она закрыла север, затем Полярную звезду, потом вообще всё небо.
Я сидела под тентом, листала кадры и злилась. Самое яркое могло начаться именно сейчас. Возможно, за облаками небо уже стало зелёным от горизонта до зенита, а мы смотрели на мокрый полиэтилен.
Ольга Сергеевна поставила передо мной кружку чая.
— Жалко?
— Очень.
— Тогда сохрани исходники.
— Я и так сохраню.
— Нет, не только красивые. Все подряд. С выдержкой, временем, направлением камеры. И не крути цвета до утра.
Это звучало почти жестоко. У меня уже чесались руки сделать зелёную полосу такой, какой я видела её в голове.
Я всё же послушалась.
Утром мы разложили снимки по времени. На экране ноутбука получилась последовательность: тонкая дуга, яркая дуга, раздвоение, лучи, исчезновение в облаках. Мы сравнили время с графиком магнитного возмущения. Самые заметные изменения совпали.
Потом Ольга Сергеевна показала мне снимок камеры, которая всю ночь смотрела на небо с другой стороны озера. Там была та же дуга, только над другим краем леса.
— Две камеры, разные объективы, разные точки, — сказала она. — Значит, твой блик окончательно оправдан.
— Он и не был виноват.
— Хороший исследователь сначала подозревает даже любимый объектив.
Я выбрала не самый яркий кадр, а тот, на котором над тёмными соснами шла тонкая зелёная полоса и рядом ещё оставалось много обычного чёрного неба. На ярком снимке сияние выглядело эффектнее. На этом — правдивее.
Днём озеро снова стало совершенно земным. По воде шли круги от рыбы, на пирсе сушились полотенца, кто-то искал потерянную кружку. Если бы я приехала утром, я бы ни за что не поверила, что несколько часов назад над этими соснами светился кислород в верхней атмосфере.
Перед отъездом я открыла последний ночной кадр. У самого края облака оставалась короткая зелёная черта. Уже почти исчезнувшая, она всё равно была на месте — с точным временем, направлением и номером снимка.
Я закрыла ноутбук только после того, как переписала их в блокнот.