На стене старого автобусного павильона море было составлено из квадратных кусочков стекла. Синие лежали ровно, зелёные шли волной, а белые изображали пену. Автобус на мозаике получился красным и очень маленьким, будто ехал не вдоль берега, а по краю огромной тарелки.
Я увидела эту стену в понедельник, когда папин автобус поставили на ремонт. Вместо обычного рейса он должен был два дня работать в депо, а я после школы ждала его там у диспетчерской.
На павильоне висела табличка: «Остановка временно перенесена». Сам навес собирались снести. Крыша протекала, скамейка держалась на одном болте, а мозаика осыпалась по краям.
— Жалко море, — сказала я.
Папа посмотрел на стену.
— Море можно снять по частям. Если успеют до экскаватора.
«Успеют» означало реставраторов из городского музея. Во вторник приехала женщина в сером комбинезоне, поставила складной стол и разложила на нём кисти, рулоны бумаги и маленькие пронумерованные пакеты.
Её звали Тамара Львовна. Она не разрешила мне трогать мозаику, но позволила смотреть.
Сначала стену сфотографировали целиком. Потом приложили к ней длинную рейку с делениями.
— Чтобы на снимке был понятен настоящий размер, — объяснила Тамара Львовна.
Она провела ладонью рядом с красным автобусом, не касаясь стекла.
— Здесь держится хорошо. А край моря уже отошёл от раствора.
Раствор был серым слоем под стеклянными квадратиками. Некоторые квадратики назывались смальтой. Тамара Львовна не давала определения, а просто подняла один выпавший кусочек пинцетом. Он оказался толще оконного стекла и светился даже в тени.
— Видишь неровный скол? Смальту колют, а не режут как плитку. Поэтому свет в каждом кусочке отражается немного по-разному.
Во вторник они успели закрыть часть мозаики тонкой бумагой. Бумагу мазали клейстером и прижимали мягкой щёткой. Когда лист высыхал, он удерживал сразу много квадратиков на своих местах.
— Получается, вы приклеиваете море к бумаге? — спросила я.
— Временно. Потом снимем участок стены вместе с мозаикой, перевезём, укрепим с обратной стороны и размочим бумагу.
На следующий день начался дождь. Вода текла с крыши по стене и собиралась в трещине над белой пеной.
Тамара Львовна приехала раньше рабочих и долго смотрела на тёмную полосу.
— Плохо? — спросила я.
— Вода прошла за мозаику. Если ударит мороз, она расширится и оторвёт ещё больше. Но мороз обещают только ночью. До него надо снять слабый участок.
Рабочие поставили леса и начали прорезать стену вокруг первого прямоугольника. Пила шла по штукатурке медленно. Красный автобус оставался в соседнем участке и должен был ждать следующего дня.
После обеда дождь усилился. Бумага на краю моря намокла и стала отходить.
— Тент! — крикнула Тамара Львовна.
Мы с папой помогли растянуть над стеной большой синий тент. Держать его было трудно: вода собиралась в складках, и тент провисал. Папа подставил под середину длинную щётку, как мачту.
— Хороший корабль, — сказал он. — Только море снаружи.
Тамара Львовна сняла мокрый лист бумаги и увидела, что несколько белых кусочков шевелятся.
— Теперь по одному, — сказала она.
Каждый слабый кусочек она вынимала пинцетом, клала на схему и записывала номер. Я держала пакеты. На них были нарисованы клетки: А1, А2, Б1, Б2.
— А если перепутать? — спросила я.
— Тогда море всё равно можно собрать, но волна станет чужой. Нам важно сохранить работу автора, включая маленькие неровности.
Я стала читать номера вслух. Тамара Львовна снимала смальту. Папа держал тент. Рабочие продолжали прорезать стену под навесом.
К вечеру первый прямоугольник отделили. Он был тяжёлым, хотя размером оказался не больше кухонного стола. Его положили лицом вниз на мягкую раму. С обратной стороны виднелись кирпичная крошка, старый раствор и тёмные мокрые пятна.
— Один готов, — сказал рабочий.
Но красный автобус оставался на стене. Над ним трещина стала шире. Из неё выпала песчинка, потом ещё одна.
Тамара Львовна посмотрела на часы.
— Этот участок сегодня не вырежем. Раствор мокрый. При подъёме может расколоться.
— А ночью мороз, — напомнила я.
— Поэтому автобус придётся снять отдельно.
Она достала прозрачную плёнку и обвела на ней каждый красный и чёрный кусочек. Потом проставила номера. Мы снова работали с пакетами. У автобуса были два чёрных колеса, шесть красных боковых кусочков, три окна и белая полоска маршрута.
Когда сняли последнее окно, на стене остался серый силуэт.
— Теперь он как будто уехал, — сказала я.
— Пока только в коробку, — ответила Тамара Львовна.
Ночью действительно замёрзло. Утром мокрая трещина раскрылась, и часть старого раствора осыпалась на землю. Если бы автобус остался, несколько его кусочков упали бы вместе с ним.
Павильон разобрали через неделю. Мозаику перевезли в мастерскую музея. Папин автобус к тому времени уже вернулся на линию, но однажды в субботу мы поехали посмотреть, как собирают стену.
В мастерской море лежало горизонтально на больших столах. С обратной стороны его укрепляли новым составом. Бумагу на лицевой стороне размачивали губками и снимали медленно, полоска за полоской.
Красный автобус собирала я. Тамара Львовна положила передо мной прозрачную схему и разрешила подавать кусочки в нужном порядке. Сначала колёса, потом низ кузова, затем окна. Один красный квадрат никак не хотел вставать: он был скошен и подходил только одним углом.
— Автор специально выбрал такой? — спросила я.
— Скорее всего, подогнал по месту. В мозаике правильный кусочек — тот, который лежал именно здесь.
Последней вернулась белая полоска маршрута.
Весной мозаику установили в новом павильоне через дорогу. Крышу сделали шире, за стеной оставили воздушный промежуток, а сверху устроили отлив, чтобы вода не попадала внутрь.
На открытии никто не говорил длинных речей. Тамара Львовна проверила швы. Папа остановил автобус у нового бордюра. Люди вошли и вышли, как на любой другой остановке.
Я осталась на минуту у стены. Стеклянное море ловило солнце. Каждый синий кусочек светился под своим углом, а маленький красный автобус снова ехал вдоль белой полоски. Теперь я знала, что у него два чёрных колеса, три окна и один упрямый скошенный квадрат, который нельзя поставить никуда больше.