— Стоп машину! — крикнула Лера.
Но печатная машина не остановилась. Она продолжала глотать белые листы и выплёвывать афиши, на которых синий кит получался зелёным, красный заголовок — бурым, а жёлтое солнце выглядело так, будто простудилось.
Лера нажала большую красную кнопку на боковой панели. Валы замедлились, зашуршали и замерли.
— Хорошо, что ты увидела, — сказал мастер Андрей Павлович. — Ещё пять минут, и у нас была бы тысяча афиш для праздника морской биологии, где всё море цвета горохового супа.
Лера пришла в типографию с мамой, которая проверяла текст афиши. Пока взрослые обсуждали запятые, Лера стояла у машины и следила, как изображение собирается из четырёх красок. Сначала на лист ложился голубой слой, потом розово-красный, затем жёлтый и в конце чёрный. По отдельности краски выглядели странно, зато вместе давали почти любой цвет.
На контрольном столе лежали пять последних афиш. Первая была нормальной. На второй кит чуть позеленел. На третьей море стало мутным. На четвёртой жёлтые буквы потемнели. Пятая была совсем испорчена.
— Значит, ошибка нарастала, — сказала Лера.
— Именно, — ответил Андрей Павлович. — Теперь надо понять где.
Он поднял прозрачную лупу с нанесёнными на стекло тонкими линиями. В углу каждой афиши были маленькие крестики четырёх цветов. На хорошей афише они точно совпадали и казались одним знаком. На плохой жёлтый крестик уехал вправо.
— Это метки совмещения, — объяснил мастер. — По ним видно, легли ли краски одна поверх другой.
— Жёлтая секция сдвинулась?
— Похоже на то. Но отчего?
Они открыли защитную крышку. Внутри машины тянулась дорожка валов. Каждый вал был покрыт своей краской. Между ними лист удерживали захваты — узкие металлические лапки, которые брали бумагу за край и передавали дальше.
Андрей Павлович проверил винты жёлтой секции. Всё было затянуто. Потом измерил положение печатной формы. Тоже правильно.
— Может, краска слишком жидкая? — спросила мама.
— Тогда был бы другой след: расплывчатые края. Здесь изображение резкое, только стоит не там.
Лера рассматривала испорченные афиши по порядку. Жёлтый крестик уходил всё дальше, но не ровно. На второй афише — едва заметно. На третьей — сильнее. На четвёртой — почти как на третьей. На пятой — большой скачок.
— Машина печатает с одинаковой скоростью? — спросила она.
— Сейчас да.
— А бумага одинаковая?
Андрей Павлович посмотрел на стопу у подачи. Сверху лежали плотные матовые листы. Он вытащил несколько и провёл пальцами по краю.
— Формат один. Плотность одна.
Лера взяла хорошую афишу и плохую, совместила их края и подняла к лампе. У плохой нижний край выступал меньше чем на миллиметр.
— Она короче.
— Не может быть, — сказал мастер и тут же взял металлическую линейку. — Хотя... может.
Он измерил десять листов. Четыре оказались нормальными, три — чуть короче, ещё три — чуть длиннее. Разница была крошечной, но машине хватало и её.
— Бумагу резали плохо? — спросила Лера.
— Если бы только резали. Смотри.
Андрей Павлович поставил стопку боком. Края образовали едва заметную волну. Потом он согнул один лист поперёк и отпустил. Лист медленно распрямился, но остался дугой.
— Бумага набрала влагу, — сказал он. — Утром её занесли со склада, где было прохладно. Здесь тепло и сыро после мойки пола. Листы меняют размер не одновременно. Захваты берут их одинаково, а до жёлтой секции каждый доезжает немного иначе.
— Но почему первые цвета почти на месте?
— Чем дальше секция, тем дольше лист проходит через машину. Маленькая ошибка успевает накопиться.
Мама посмотрела на часы.
— Афиши нужны к шести вечера. Новую бумагу привезут только завтра.
Андрей Павлович нахмурился. Испорченные листы уже лежали высокой стопкой.
— Можно печатать медленнее? — спросила Лера.
— Это уменьшит рывки, но размер листов не исправит.
— А разделить их? Короткие отдельно, длинные отдельно.
Мастер посмотрел на неё внимательнее.
— И для каждой группы подстроить совмещение. Работы много, но шанс есть.
Они перенесли бумагу на большой стол. Лера придумала простой шаблон: положила у края два металлических уголка на расстоянии ровно шестьсот миллиметров. Лист, который свободно входил между ними, отправлялся в стопку «короткие». Тот, что упирался, — в «длинные». Остальные шли в среднюю.
Мама сортировала листы, Лера проверяла, Андрей Павлович настраивал машину. Через двадцать минут три стопки были готовы.
Сначала запустили среднюю. Мастер сделал пробный оттиск, положил под лупу и повернул регулировочное колесо жёлтой секции на два деления. Второй оттиск вышел точным.
Потом настала очередь коротких листов. Жёлтый крестик снова ушёл вправо.
— На три деления назад, — сказала Лера, сравнив метки.
— На два с половиной, — возразил мастер.
Они попробовали два с половиной. Крестики совпали.
С длинными листами пришлось повозиться. На первой пробе жёлтый слой оказался левее, на второй — чуть выше. Лера заметила, что стопка лежит неровно: один угол был приподнят.
— Нижний лист загнулся, — сказала она.
Стопку переложили, прижали сверху чистой доской и дали ей полежать пять минут. После этого настройка сработала.
Машина снова загудела. Теперь Лера каждые пятьдесят листов брала одну афишу и проверяла метки. Кит оставался синим. Солнце — жёлтым. Красные буквы не превращались в коричневые.
К половине шестого последняя стопка была готова.
Андрей Павлович снял защитные перчатки и написал на картонной карточке: «Бумагу выдерживать в цехе не менее двух часов». Карточку он прикрепил к тележке со свежими пачками.
— Это правило из-за сегодняшней ошибки? — спросила мама.
— Из-за сегодняшнего расследования, — поправил он.
Лера выбрала одну испорченную афишу, где кит был особенно зелёным.
— Можно взять?
— Конечно. Будет доказательство, что в типографии иногда появляется четвёртая краска.
На празднике афиши развесили у входа, в зале и возле аквариумов. Все киты на них были синими. Только один зелёный кит висел дома у Леры над столом. В его углу четыре маленьких крестика никак не хотели становиться одним — и поэтому отлично напоминали, с чего началось дело.