Я приехала в конюшню раньше будильника у петухов. Петухов там, правда, не было, но тётя Света всегда так говорила про половину седьмого утра. Воздух пах мокрым сеном, досками и чем-то сладким, будто кто-то ночью разрезал яблоко и забыл его на столе.
Груша стояла в деннике и смотрела на меня поверх дверцы. Она была невысокой гнедой пони с круглым животом, чёрной гривой и привычкой сначала рассмотреть человека, а уже потом решать, стоит ли к нему подходить.
— Доброе утро, — сказала я.
Груша не ответила. Она вообще редко отвечала, зато приподняла верхнюю губу и понюхала воздух.
В тот день у неё должно было быть первое занятие с новой группой детей. Мне разрешили помочь: почистить Грушу, проверить копыта, провести её по двору и вместе с инструктором подготовить к манежу. Я уже три недели приходила в конюшню по субботам и считала, что знаю утренний порядок наизусть.
Сначала щётка по шерсти. Потом гребень для гривы. Потом крючком осторожно вычистить землю из копыт — только там, где покажет взрослый. Потом недоуздок, повод и пять минут шагом до площадки.
До площадки в то утро мы не дошли.
Я открыла дверцу, пристегнула повод и сказала:
— Пойдём, Груша.
Она вышла в проход, остановилась у ворот конюшни и застыла.
Не шарахнулась. Не потянула повод назад. Просто поставила передние ноги чуть шире и посмотрела во двор.
— Груша, там ничего нет, — сказала я.
Это была неправда. Во дворе много чего было: тележка с сеном, синий бак для воды, два велосипеда у стены, метла, ведро и огромный белый тент, которым рабочие накрыли сложенные доски. Вчера тента не было.
Я слегка потянула повод. Груша вытянула шею, но с места не сошла.
— Не тянуть, — сказала подошедшая тётя Света. — Если лошадь остановилась, сначала выясняем почему.
— Она боится тента?
— Возможно. А возможно, лужи. Или велосипеда. Или твоей новой куртки. Давай не будем угадывать за неё.
Мне понравилось выражение «не угадывать за неё». Обычно взрослые как раз очень любят угадывать за детей.
Мы отошли на два шага. Я ослабила повод. Груша снова посмотрела во двор, потом на меня, потом опять во двор.
Тент лежал спокойно.
— Тогда не он, — сказала я.
В эту секунду откуда-то из-за сарая пришёл ветер. Край тента поднялся, хлопнул и опустился.
Груша вскинула голову.
Вот и ответ.
Но тётя Света не стала сразу убирать тент.
— Смотри внимательнее.
Ветер стих. Груша опустила голову. Я сделала шаг к воротам. Она шагнула за мной. Ещё шаг. Мы почти вышли наружу, и тут белый край опять вздулся, как парус. Груша остановилась так резко, что кольцо на недоуздке тихо звякнуло.
— Теперь точно он.
— Он, — согласилась тётя Света. — Что будешь делать?
Первой мыслью было попросить рабочих унести тент. Но доски должны были оставаться сухими, а дождь обещали к обеду.
Второй — провести Грушу другим выходом. Однако там шла разгрузка кормов, и лошади сегодня туда не ходили.
— Можно я подойду к тенту сама?
— Без Груши — можно.
Я оставила повод тёте Свете и вышла во двор. Вблизи тент оказался обычным плотным полотном, прижатым по углам кирпичами. Один кирпич сдвинулся, и свободный край длиной почти метр ловил ветер.
— Он просто плохо закреплён!
— Для нас «просто», — сказала тётя Света. — Для Груши он меняет форму и шумит там, где вчера ничего не шумело.
Мы нашли ещё два тяжёлых деревянных бруска и прижали край. Теперь ветер проходил над тентом, а белая ткань только слегка дрожала.
Я вернулась за Грушей.
Она дошла до ворот. Посмотрела. Сделала один шаг во двор, второй, третий. Потом остановилась опять.
— Ну что ещё?
Тётя Света усмехнулась:
— Ты спросила так, будто у неё список претензий.
Я тоже засмеялась, но Груша продолжала стоять.
Тент уже не хлопал. Велосипеды не двигались. Лужа возле ворот была вчерашняя, по ней Груша ходила много раз.
Я встала сбоку, на уровне её плеча, и посмотрела туда, куда смотрела она.
На заборе висела жёлтая куртка рабочего. Рукава качались на ветру.
— Ещё одна страшная тряпка?
Мы подождали. Груша понюхала воздух и неожиданно шагнула сама. Прошла мимо куртки, не повернув головы.
Значит, не куртка.
Через несколько метров она снова остановилась, и теперь я заметила то, чего раньше не слышала. Из металлической водосточной трубы доносилось частое: тик-тик-тик-тик.
Ночью прошёл дождь. В трубе застряла вода и капала на перевёрнутое жестяное ведро, стоявшее под сливом. Пока мы были в конюшне, звук терялся среди голосов. Во дворе он был отчётливым и странным: будто кто-то очень маленький стучал ложкой изнутри ведра.
Я переставила ведро на полметра. Капли стали падать на землю почти бесшумно.
Груша прошла дальше.
— Так можно убрать всё необычное, — сказала я. — Но тогда она никогда к нему не привыкнет.
— Верно. Поэтому сейчас мы не тренируем храбрость. Сейчас у нас занятие через сорок минут и пони, которой нужно спокойно размяться. Привыкать к новым вещам будем отдельно, без спешки.
Мы дошли до площадки. Груша шла обычным шагом, иногда останавливалась у пучков травы, словно всё утреннее расследование было придумано исключительно ради того, чтобы завтрак задержался на несколько минут.
На площадке я почистила ей копыта. Тётя Света провела ладонью по ногам, проверила, нет ли припухлостей, потом посмотрела, как Груша идёт шагом и рысью. Всё было нормально.
До начала занятия оставалось двадцать минут.
— Хочешь попробовать с тентом? — спросила тётя Света.
Мы не повели Грушу прямо к нему. Взяли небольшой кусок похожей белой ткани, положили далеко от площадки и дали ей самой посмотреть. Потом тётя Света подняла край рукой и тут же опустила. Груша напряглась, но осталась на месте.
— Всё. На сегодня достаточно, — сказала тётя Света.
— Всего один раз?
— А зачем десять, если один прошёл спокойно?
Мне хотелось сделать ещё. Я уже представляла, как Груша через пять минут равнодушно гуляет среди развевающихся простыней, флагов и парашютов. Но по её ушам было видно: она всё ещё следит за белой тканью.
Мы убрали её.
На занятие пришли трое детей. Самой маленькой девочке, Соне, было трудно сразу сесть в седло, поэтому сначала она просто подошла к Груше и погладила её по шее.
— Она добрая? — спросила Соня.
Я хотела сказать: «Очень». Потом вспомнила утро.
— Она спокойная, если ей дать время посмотреть.
Соня тоже решила сначала посмотреть. На Грушу. На седло. На высокую ступеньку, с которой ей предстояло садиться.
— Я потом, — сказала она.
Никто не стал её торопить. Инструктор показал, как держать ладонь с кусочком моркови, потом Соня прошла рядом с Грушей один круг по манежу. На втором круге сама попросила ступеньку.
После занятия я повела Грушу обратно.
Во дворе снова дул ветер. Тент был закреплён и только чуть поднимался в середине, словно спокойно дышал. У трубы уже стояло ведро, но его поставили на деревянную дощечку, и капли больше не звенели.
Груша у ворот замедлила шаг.
Я ничего не сказала и не потянула повод.
Она постояла секунды три, посмотрела на белый тент и пошла дальше.
В деннике я сняла недоуздок, проверила воду и положила в кормушку немного сена. Груша тут же занялась им, совершенно не интересуясь тем, какое важное утро у нас получилось.
Перед уходом я записала в журнал: «Груша. Утром остановки у выхода. Реакция на хлопающий тент. Тент закрепили. Короткое спокойное знакомство с тканью на площадке».
Хотела добавить: «И на ведро, в которое капала вода», но тётя Света сказала:
— Пиши и это. Мелочь для одного человека бывает полезной подсказкой для другого.
Я дописала про ведро.
А в следующую субботу приехала в конюшню опять в половине седьмого. Белый тент всё ещё лежал на досках. Груша вышла из денника, дошла до ворот и даже не остановилась.
Зато остановилась я: на месте вчерашнего ведра сидела большая серая кошка и умывалась прямо под водосточной трубой.
— Вот теперь я понимаю, почему нельзя заранее угадывать, — сказала я.
Груша потянулась к траве. Судя по всему, кошка её не занимала совершенно.