В три часа ночи цветочный рынок пахнет не так, как днём. Днём в нём слышны духи покупателей, кофе из автомата и мокрая бумага. Ночью остаются только стебли, вода и холод из больших камер, где цветы ждут утра.
Я попала туда из-за тёти Веры. Она оформляла зал для школьного праздника и заказала сто двадцать белых и жёлтых цветов. Машина из другого города должна была прийти вечером, но из-за ремонта трассы приехала почти в два.
— Спать будешь завтра, — сказала тётя Вера водителю.
— Я как раз надеялся сегодня, — ответил он.
Я сидела на складном стуле в её павильоне, завернувшись в куртку, и считала коробки. Мне разрешили не помогать, а просто ждать. Это было самое скучное разрешение в мире.
В большой картонной коробке лежали альстромерии — цветы с тонкими полосками на лепестках. Их было много, но часть стеблей приехала вялой.
Тётя Вера взяла один, подрезала низ и поставила в ведро.
— Они пропали? — спросила я.
— Пока нет. Дорога была длинная. Посмотрим, кто напьётся.
Я думала, что цветы пьют примерно как люди: поставил в воду — и всё. Оказалось, сначала нужно обновить срез. Конец стебля после долгой дороги подсыхает и хуже пропускает воду. Тётя Вера резала каждый стебель чистым ножом наискосок и убирала листья, которые иначе оказались бы под водой.
— Зачем наискосок?
— Так площадь среза больше. И стебель не упрётся всей плоскостью в дно ведра.
Она не читала мне лекцию. Просто показала два стебля: один с ровным концом стоял на дне, второй касался дна только краешком.
К четырём утра стало ясно, что все сто двадцать мы не наберём. Хороших было девяносто семь.
— Можно добавить другие? — спросила я.
— Можно. Но тогда композиция изменится.
На соседнем стеллаже стояли ведра с кремовыми хризантемами. Они были плотнее, круглее и выглядели так, будто совсем не переживали из-за времени.
Тётя Вера позвонила учительнице, которая отвечала за праздник.
— Есть девяносто семь нужных. Остальные двадцать три могу заменить хризантемой того же светлого тона. Или утром отменяем часть оформления.
Из телефона долго что-то говорили.
— Поняла, — сказала тётя Вера. — Тогда заменяем, но не прячем замену. Сделаем её частью рисунка.
Это мне понравилось.
На столе лежал план зала. У сцены должны были стоять шесть одинаковых высоких ваз, а на лестнице — четыре низких. Если просто раскидать хризантемы куда попало, одни букеты получились бы пятнистыми.
— А если в каждую высокую вазу поставить по три? — предложила я.
Тётя Вера посчитала.
— Восемнадцать. Ещё пять.
— Пять можно на стол ведущих.
— Там было четыре маленьких вазы.
— Тогда четыре. Один останется.
— Один цветок переживёт такое унижение, — сказала она.
Мы попробовали. Три кремовых круглых цветка среди длинных альстромерий смотрелись не как замена, а как повторяющийся знак.
К половине пятого часть вялых стеблей поднялась. Тётя Вера не включила их сразу в работу.
— Почему? Они же ожили.
— Потому что я хочу знать, что они не опустятся снова через час.
Она оставила их в воде и прикрепила к ведру бумажку с временем: 4:28.
Я начала понимать, почему на цветочном рынке ночью много часов. На коробках писали время прихода. На ведрах — время подрезки. На тележке висел лист с часом отъезда. Здесь никто не мог сказать цветку: «Потерпи до праздника».
В пять мы собирали первые вазы. Тётя Вера ставила их на пол в ряд, а я отходила к противоположной стене.
— Вторая справа выше, — говорила я.
— На сколько?
— На один жёлтый цветок.
— Очень научная единица.
Она вытаскивала стебель и укорачивала его.
Около пяти двадцати пришёл грузчик дядя Рустам с тележкой.
— Вы ещё здесь?
— Нет, — сказала тётя Вера. — Это наши ночные привидения работают.
— Тогда привидения пусть подпишут ящики.
Мы подписали. Высокие вазы ехали в пластиковых контейнерах, чтобы не перевернуться. Низкие — в отдельных коробках. Оставалось решить, что делать с цветами из ведра 4:28.
Я подошла к ним. Семь стеблей стояли ровно. У двух головы снова начали клониться.
— Вот эти семь можно? — спросила я.
Тётя Вера потрогала листья и посмотрела на срезы.
— Можно взять как запас. Но не считать основными.
Мы завернули их во влажную бумагу и положили отдельно.
В пять сорок рынок начал меняться. Где-то поднялась металлическая штора. Проехала тележка с коробками роз. В автомате зашумел кофе. За дверями вместо чёрного стекла стало серое.
До рассвета оставалось уже не четыре часа, а совсем немного.
Я вдруг заметила, что устала. Ноги казались тяжёлыми, пальцы пахли зеленью, а на рукаве было мокрое пятно от ведра. Но больше всего мне хотелось увидеть зал.
Мы приехали в школу в шесть пятнадцать. Вахтёр открыл боковую дверь. В актовом зале было пусто, только уборщица сматывала длинный провод пылесоса.
Высокие вазы поставили по краям сцены. Низкие — на лестнице. Хризантемы повторялись через одинаковые промежутки, и никто бы не догадался, что два часа назад их вообще не было в плане.
Один кремовый цветок действительно остался.
— На стол ведущих? — спросила я.
— Там четыре вазы и четыре цветка уже есть.
— Тогда куда?
Тётя Вера протянула его мне.
— Домой. За работу в ночную смену.
Я хотела сказать, что почти ничего не делала, но посмотрела на план, где мои три хризантемы повторялись в каждой высокой вазе, и промолчала.
Когда мы вышли из школы, солнце только поднялось над крышами. Дворник поливал дорожку, и вода на асфальте стала оранжевой.
В машине я держала цветок в стакане из-под кофе, потому что другого маленького сосуда не нашлось.
— А эти семь запасных? — спросила я, уже засыпая.
— Останутся в прохладном помещении. Если понадобится, заменим.
— А если не понадобится?
— Завтра будут в другом букете.
Я закрыла глаза. Через несколько минут тётя Вера разбудила меня у дома.
На кухне было тихо и тепло. Я поставила хризантему в обычную кружку. После огромных ведер, коробок и холодных камер один цветок выглядел почти смешно.
Но утром, когда я проснулась, он стоял совершенно прямо.