В тот август лён лежал на поле тонкими серыми полосами, и по утрам от него пахло так, будто дождь уже прошёл, хотя небо оставалось чистым.
Я приехала к деду Мише на неделю и сначала решила, что поле просто испортилось. Ещё в июле оно было голубым от цветов, потом стебли пожелтели, их выдернули с корнем, связали в небольшие снопы и отвезли к краю луга. А теперь снопы развязали и разложили по траве ровными лентами.
— Почему вы их не убираете в сарай? — спросила я.
Дед Миша поднял один стебель, согнул и дал мне.
— Попробуй сломать.
Стебель хрустнул. Внутри показалась тонкая светлая нить, но потянулась всего на пару сантиметров и оборвалась вместе с деревянистой серединкой.
— Рано, — сказал дед.
Я знала, что из льна делают ткань, но до этого представляла себе дело проще: вырастил стебель, вынул из него нитку, намотал на катушку. Оказалось, стебель сначала должен полежать под росой и дождём. Влага и время ослабляют то, что держит волокна приклеенными к твёрдой сердцевине. Потом сухую оболочку можно будет ломать и вычёсывать, а длинные волокна останутся.
Дед не объяснял это как учебник. Он просто взял два стебля — один из края полосы, другой из середины — и дал мне разломить оба. Первый распался легче. На втором волокна ещё держались за древесину.
— Поэтому мы их переворачиваем, — сказал он.
Мы шли вдоль поля и длинными деревянными граблями осторожно переворачивали лён. На нижней стороне стебли были темнее и холоднее. Иногда там сидели маленькие зелёные кузнечики, которые после переворота сердито прыгали в траву.
К обеду жара стала такой, что поле высохло сверху, но запах дождя никуда не делся.
Вечером дед посмотрел прогноз и нахмурился.
— Ночью обещают ливень.
— Так ему же нужен дождь.
— Нужен. Но не ведро за пять минут.
На экране телефона синяя полоса шла прямо через нашу деревню. Сначала обещали обычный дождь, потом прогноз обновился: гроза, сильные осадки, ветер.
У деда было три участка льна. Первый разложили пять дней назад, второй — три дня назад, третий только утром. Если всё собрать под крышу, процесс остановится. Если оставить всё как есть, сильный ливень может прижать стебли к земле, сбить их в мокрые комья и промыть часть участка сильнее другой.
Я спросила:
— А нельзя просто накрыть плёнкой?
Дед показал на ветер, который уже шевелил верхушки берёз.
— Можно. А потом ночью ловить эту плёнку в соседнем районе.
Мы пошли проверять каждый участок отдельно.
На самом старом лён уже стал серовато-золотистым. Дед ломал стебель через каждые несколько шагов. Я тянула волокна. Они отделялись длиннее, чем утром. Не идеально, но почти.
На среднем участке стебли держались крепче.
На новом вообще всё было ясно: свежий лён ещё стоял бы зелёным, если бы его не выдернули.
— Старый убираем, — решил дед. — Средний оставляем. Новый тоже оставляем, но разрежаем полосы, чтобы вода не стояла кучами.
Мне это понравилось. Не было одного ответа для всего поля.
Мы позвали тётю Свету из соседнего дома. Она приехала на маленьком тракторе с прицепом. Старый лён собирали широкими охапками и складывали не в плотные снопы, а рыхло, чтобы он не запрел. Я подавала охапки, дед укладывал, тётя Света следила, чтобы прицеп не набрали выше бортов.
Небо темнело медленно. Сначала ушёл белый свет с дороги. Потом листья на осинах стали показывать светлую изнанку. Воздух всё ещё был тёплым, но между порывами ветра уже чувствовалась холодная сырость.
На втором участке мы ничего не собирали. Только поправили края полос, чтобы они шли вдоль небольшого уклона, а не поперёк него. Дед ногой показал неглубокие канавки в земле.
— Вода побежит сюда. Если лён лежит стенкой, его соберёт в вал.
Я прошла вдоль полосы и увидела, что он имеет в виду. Стебли были лёгкие, но их было много. Вода могла подхватить верхние и набить ими плотный гребень.
Мы разделили широкие полосы на более узкие и оставили между ними проходы.
На новом участке дед дал мне решать самой, с какого края начать.
Я посмотрела на уклон, на ветер и на дорогу.
— С верхнего. Если начнём снизу, потом будем ходить по мокрому месту.
Он кивнул.
Работа шла быстрее, чем я ожидала. Лён шуршал по траве сухо, почти бумажно. Я перестала думать о нём как о поле и стала видеть разные места: там стебли гуще, здесь трава выше, у канавки влажнее, возле берёз суше.
Первый гром был далёким. Тётя Света уехала с прицепом к сараю. Дед попросил меня отнести грабли под навес.
— А ты?
— Ещё один проход посмотрю.
— Тогда вместе.
Мы дошли до середины среднего участка. Там одна полоса почему-то была темнее остальных.
Дед присел и раздвинул стебли. Под ними трава оказалась мокрой, хотя дождя ещё не было. Из земли выступала вода — совсем немного, как на губке, которую прижали пальцем.
— Здесь низинка, — сказал он. — Я про неё забыл.
Если бы ливень пришёл ночью, это место намокло бы первым и сохло потом дольше всех.
Мы перенесли две полосы на метр выше. Сделали это уже под первыми крупными каплями.
Капли падали редко и оставляли на пыльной дороге тёмные круги. Потом кругов стало больше. Мы дошли до дома почти сухими, но через десять минут дождь ударил по крыше так, что разговор пришлось вести громче.
Я стояла у окна и смотрела на поле. В темноте его почти не было видно. Только иногда молния делала луг серым, и тогда узкие полосы льна появлялись на секунду, как строки на огромной странице.
Ночью я проснулась от тишины. Ливень закончился.
Утром мы вышли ещё до завтрака.
Дорога была мягкой, на ней блестели лужи. У среднего участка вода действительно прошла между полосами. В низинке стояло мелкое зеркало, но лён лежал выше него.
На новом участке несколько стеблей сдвинуло, однако больших комков не было.
Дед ничего не сказал минут пять. Он просто ходил, поднимал стебли и снова клал их на траву.
Потом дал мне один с самого старого края среднего участка.
— Ломай.
Я согнула стебель.
Серединка хрустнула. Светлые волокна остались целыми и потянулись почти до моей ладони.
— Вот теперь лучше, — сказала я.
— Лучше. Но ещё день-два.
Мы перевернули мокрый лён, чтобы солнце подсушило нижнюю сторону. От стеблей поднимался тот самый запах — травяной, сырой, чуть терпкий. Теперь я знала, что это не запах испорченного растения и не запах готовой ткани. Это был запах работы, которая шла прямо на земле и ещё не закончилась.
В сарае старый лён лежал рыхлыми слоями на деревянных решётках. Дед выбрал несколько стеблей и снова дал мне проверить их. Волокна отходили хорошо.
— Этот будем сушить окончательно, — сказал он.
После обеда показалось солнце. Поле стало блестеть мелкими каплями, а лён из серого снова сделался золотистым.
Я прошла до низинки и переставила один стебель, который свалился в воду. Потом второй. Больше там ничего не было.
Вечером мы сидели на ступеньке у дома. Над полем поднимался лёгкий туман, а полосы льна лежали ровно и темнели раньше травы.
— Завтра перевернём? — спросила я.
— Утром посмотрим.
Я уже не стала спрашивать, почему нельзя решить сегодня. Утром дед всё равно сначала сломает один стебель, потом второй и только после этого скажет, что делать.
Перед тем как зайти в дом, я ещё раз вдохнула воздух. Дождя не было, но лён по-прежнему пах дождём.