В четыре сорок утра солончак выглядел так, будто ночь забыла убрать простыню.
Белёсая земля уходила к воде, над камышом висел низкий туман, а редкие кустики солероса казались тёмными островами. Мы с мамой шли за орнитологом Ириной Сергеевной и старались ставить ноги туда, куда ставила она.
Я раньше думала, что считать птиц — это сидеть с биноклем и говорить: «Одна, две, три». Оказалось, сначала надо долго идти молча.
— До точки ещё метров триста, — сказала Ирина Сергеевна. — Видишь тот серый столбик?
Я увидела два.
Один стоял ближе к воде. Второй — чуть левее, возле полосы сухой травы.
— Какой наш?
Ирина Сергеевна остановилась.
— Вот это хороший вопрос.
Вчера вечером она поставила у места наблюдения невысокий колышек с оранжевой лентой. С него было видно мелководье, где на рассвете собирались кулики. Подходить ближе нельзя: птицы тратили силы перед дальней дорогой, и разгонять их ради удобного счёта было бы глупо.
Но оранжевой ленты не было ни на одном столбике.
Ночью дул сильный ветер.
Ирина Сергеевна достала из кармана блокнот. Там была нарисована простая схема: колышек, сухая кочка, край камыша и старая бетонная труба.
— Труба есть, — сказала мама.
— Кочка тоже, — сказала я.
— А край камыша за ночь не передвинулся, — добавила Ирина Сергеевна. — Значит, найдём.
Туман двигался медленно, почти незаметно. Только дальний берег то появлялся, то снова исчезал.
Мы пошли к первому серому столбику. Я уже хотела сказать, что он неправильный: на схеме колышек был тонкий, а этот оказался толстым бетонным знаком. Но возле него в траве лежала оранжевая лента.
— Нашла!
Я подняла её.
Ирина Сергеевна посмотрела на оборванный конец.
— Лента наша. Столбик — нет.
— Значит, её сюда принесло ветром?
— Похоже.
Мне это не понравилось. Лента нашлась, а точка — нет.
Вдалеке послышались короткие посвисты. Ирина Сергеевна сразу подняла бинокль.
— Уже прилетают.
Над водой прошла небольшая стая. Птицы летели низко, почти касаясь отражений.
— Теперь надо быстрее? — спросила я.
— Теперь надо аккуратнее.
Мы вернулись к схеме.
Старая труба торчала из земли возле дороги. Сухая кочка была правее. Если встать между ними, край камыша должен был закрывать маленькую вышку на другом берегу.
Я встала.
Вышка была видна целиком.
Сделала два шага вправо — половина исчезла за камышом.
Ещё шаг.
Осталась только верхушка.
— Здесь примерно так? — спросила я.
Ирина Сергеевна посмотрела на рисунок, потом через бинокль не на птиц, а на берег.
— Очень близко.
Мы стали искать глазами землю.
На солончаке всё было плоским, но только издалека. Вблизи оказалось полно следов: трещинки в белой корке, засохшие стебли, неглубокие ямки от воды, отпечатки птичьих лап.
Я заметила две маленькие дырочки рядом.
— Тут что-то стояло.
Ирина Сергеевна присела.
От одной дырочки тянулась свежая бороздка. Она шла по земле сантиметров на сорок и заканчивалась возле куста.
Под кустом лежал наш колышек.
— Ветер? — спросила мама.
— Ветер и мягкая почва, — сказала Ирина Сергеевна. — Он не улетел. Его просто вывернуло.
Мы не стали втыкать его обратно. Ирина Сергеевна положила колышек рядом и установила штатив точно на место дырочек.
Потом всё изменилось.
Пока мы искали точку, солончак был задачей. Теперь он стал огромным окном.
В тумане появились птицы.
Сначала я видела только быстрые чёрные штрихи над водой. Потом рассвет стал ярче, и у некоторых блеснули белые животы. Они садились на мелководье, бежали несколько шагов, останавливались и снова перебегали.
— Бинокль держи локтями ближе к телу, — тихо сказала Ирина Сергеевна. — Так меньше дрожит.
Я попробовала.
В круглом стекле сразу возник другой мир. Птица, которую без бинокля я приняла бы за точку, вдруг получила тонкий клюв, ноги и тень.
— Их много.
— Поэтому по одной не считаем. Смотри группами.
Ирина Сергеевна показала участок, где сидело десять птиц.
— Запомни, сколько места занимает десяток.
Я посмотрела. Потом мысленно переставила этот десяток дальше вдоль берега.
— Там примерно тридцать.
— Записывай как оценку. Потом сверим.
Я написала в блокноте: «30».
Через минуту стало сорок семь. Потом к ним присоединилась ещё стая, и я сбилась.
— У меня всё смешалось.
— Нормально. Начни заново от заметного камня.
Мне понравилось, что никто не требовал угадать число с первого раза.
Мы делили берег на участки. Слева от тёмной коряги, между корягой и полосой водорослей, справа до камыша. Ирина Сергеевна считала независимо. Потом мы сравнивали.
У меня вышло сто восемьдесят три.
У неё — сто семьдесят девять.
— Я ошиблась на четыре?
— Или я. Сделаем ещё один проход.
Во второй раз у меня получилось сто восемьдесят один, у неё — сто восемьдесят.
Мы записали сто восемьдесят как подтверждённый минимум и отдельно отметили ещё несколько птиц, которые всё время входили и выходили из стаи.
Солнце поднялось выше. Туман стал тоньше и начал распадаться на полосы.
Тогда я увидела, почему Ирина Сергеевна так не хотела подходить ближе.
Между нами и птицами было большое пустое пространство. Мы сидели почти неподвижно, и они занимались своими делами: кормились, чистили перья, иногда вдруг взлетали все вместе и снова садились.
Если бы мы пошли к воде ради красивой фотографии, это спокойствие исчезло бы.
Я сфотографировала не птиц, а наш штатив и лежащий рядом колышек.
— На память о великой экспедиции? — спросила мама.
— На память о точке, которую мы сначала потеряли.
Ирина Сергеевна дописала время последнего счёта.
— А теперь пора уходить.
— Уже?
— Лучшие наблюдения часто заканчиваются раньше, чем хочется.
Мы собрали штатив. Колышек Ирина Сергеевна забрала с собой.
На обратном пути туман исчез почти весь. Белая земля стала розоватой от солнца, а лужи — голубыми. Тот самый бетонный столбик, возле которого я нашла ленту, теперь выглядел совсем обычным.
Я снова посмотрела на схему в блокноте.
— В следующий раз надо ставить колышек глубже.
— Да.
— И ленту привязывать лучше.
— Да.
— И можно записать направление на вышку.
Ирина Сергеевна улыбнулась.
— Вот это самое полезное.
— Что?
— Когда после ошибки схема становится лучше.
У машины я открыла свой блокнот. На первой странице было написано крупно: «180».
Ниже я добавила: «Точка найдена по трубе, кочке и краю камыша. Колышек вывернуло ветром».
А потом ещё одну строчку, уже для себя:
«В четыре сорок солончак был белый. В шесть десять — розовый».
Этого не требовал никакой учёт. Но именно это я больше всего не хотела забыть.