Я заметила его в среду утром, когда на катке ещё пахло мокрым бетоном из коридора и чуть-чуть — горячим железом от машины, которая только что закончила заливать лёд.
След начинался у борта, делал широкую дугу и исчезал почти у синей линии. Тонкий, ровный, будто кто-то проехал одним коньком.
— Кто был на льду? — спросила я.
Дядя Серёжа, техник катка, даже не поднял головы от ящика с инструментами.
— Никого. Я залил в шесть сорок. Двери закрыты. В семь двадцать пришла ты.
— Значит, кто-то пришёл между.
Он посмотрел на меня поверх очков.
— Или что-то.
Я не люблю, когда взрослые говорят «или что-то» таким голосом. После этого обычный сквозняк начинает казаться существом с расписанием.
Я пришла рано потому, что у нас в школе отменили первый урок, а мама работала в спортивном центре. До тренировки оставался почти час. Можно было сидеть в её кабинете, но там стоял принтер, который каждые пять минут просыпался и начинал гудеть без всякой причины. Поэтому я пошла смотреть, как готовят лёд.
Дядя Серёжа пустил меня к борту, но предупредил:
— На покрытие ни ногой. После заливки вода ещё тёплая. Верх уже схватился, а под ним слой мягче.
Лёд на катке обновляли не холодной водой. Машина разливала горячую тонким слоем: она лучше растекалась и успевала заполнить мелкие царапины. Потом холодильные трубы под плитой забирали тепло, и поверхность становилась гладкой.
След был единственным нарушением этой гладкости.
— А вчера было такое? — спросила я.
— Было.
— И позавчера?
— Тоже.
Теперь он отложил отвёртку.
— Поэтому я сегодня и пришёл раньше. Думал поймать того, кто балуется.
— Поймал?
— Тебя.
— Я не считаюсь.
— Это смотря для какого отчёта.
Мы обошли каток по резиновому коврику вдоль борта. След начинался возле секции номер четырнадцать. Там был небольшой проход для судей, закрытый прозрачной дверцей из толстого пластика. Дверца была заперта.
Я присела.
На белой кромке борта виднелась серая полоска.
— Здесь что-то тёрлось.
Дядя Серёжа провёл пальцем.
— Резина.
— У коньков резина бывает?
— У коньков нет. У всего остального — сколько угодно.
Мы проверили тележки с шайбами, корзину для тренировочных конусов и складной стул судьи. Всё стояло снаружи.
В четверг след появился снова.
На этот раз я пришла специально.
В шесть сорок пять машина закончила заливку. Водитель, тётя Лариса, подняла щётку, закрыла кран и медленно выехала через большие ворота.
— Всё, сыщики, — сказала она. — Ваше море налито.
Дядя Серёжа запер ворота. Мы остались в проходе за стеклом. На лёд смотрели через длинное окно.
Первые десять минут ничего не происходило.
Потом включилась вентиляция.
Я поняла это по звуку. Где-то под потолком загудели большие круглые воздуховоды. Сразу стало слышно, как у борта шевельнулась рекламная растяжка.
— След! — прошептала я.
Но след не появлялся.
Через пять минут вентиляция стихла.
Ещё через три минуты у секции четырнадцать что-то дрогнуло.
Прозрачная дверца судейского прохода медленно качнулась внутрь катка.
На один сантиметр. На два.
— Она же заперта, — сказал дядя Серёжа.
Дверца качнулась ещё раз.
Внизу у неё была чёрная резиновая накладка. Она коснулась свежего льда.
И потянула за собой тонкую линию.
— Вот и привидение, — сказала я.
— У привидения хороший уплотнитель.
Мы не открывали дверь, пока поверхность не замёрзла полностью. Потом дядя Серёжа снял с защёлки пластиковую крышку.
Замок действительно был закрыт. Но петли имели небольшой люфт, а сама секция борта могла чуть-чуть двигаться. Дверца не распахивалась — она прогибалась вместе с рамой.
— От вентиляции? — спросила я.
— Похоже. Но почему только эта секция?
Мы стали проверять.
Я держала лист тонкой упаковочной бумаги у щелей между секциями. Там, где воздух почти не двигался, бумага висела спокойно. У четырнадцатой секции она заметно отклонялась в сторону льда.
Дядя Серёжа объяснил, что большой зал не просто проветривают. Вентиляция должна ещё убирать лишнюю влагу. Если воздух становится слишком влажным, над льдом появляется туман, а на конструкциях — конденсат. Воздух подают сверху и забирают через решётки в других местах. Поэтому в зале возникают медленные потоки.
— Но поток слишком слабый, чтобы толкать дверь, — сказала я.
— Саму дверь — да. А если рама уже стоит криво, достаточно совсем немного.
Он приложил маленький уровень к стойке борта. Пузырёк ушёл к краю.
— Есть наклон.
Мы нашли причину ещё минут через двадцать.
Под одной опорой борта потерялась тонкая пластиковая прокладка. Такие прокладки выравнивали секции по высоте. Без неё стойка просела совсем чуть-чуть — меньше толщины пальца. Для человека это было незаметно. Для дверцы оказалось достаточно: после заливки тёплый влажный воздух поднимался от льда, вентиляция включалась, давление в зале менялось, рама слегка играла, и нижняя резиновая кромка описывала по ещё мягкой поверхности одну и ту же дугу.
— Значит, всё из-за кусочка пластика? — спросила тётя Лариса, когда пришла на следующую заливку.
Дядя Серёжа показал ей прокладку.
— Из-за его отсутствия.
— Так звучит дороже.
Мы поставили новую, подтянули крепёж и снова проверили уровень.
Утром в пятницу лёд был совершенно чистым.
Я даже немного расстроилась.
— Тебе что, следа не хватает? — спросил дядя Серёжа.
— Теперь он хотя бы объяснённый.
— Объяснённые следы тоже иногда полезны.
Он показал на внутреннюю сторону борта. Там появилась маленькая наклейка с номером четырнадцать и датой проверки.
Оказалось, после нашей истории он прошёл весь каток с уровнем и нашёл ещё две секции, которые только начинали проседать. Они пока ничего не царапали.
Перед тренировкой тётя Лариса сделала последний круг на заливочной машине. За ней осталось широкое влажное зеркало. Мы стояли за стеклом и ждали.
Включилась вентиляция.
Растяжка дрогнула. Бумажный уголок на столе судьи шевельнулся.
Дверца у четырнадцатой секции осталась на месте.
— Всё? — спросила я.
— Всё, — сказал дядя Серёжа.
Я надела коньки, вышла на лёд первой и специально проехала по тому месту, где три утра подряд возникала загадочная дуга.
На этот раз след был мой.