В нашем городе туман собирали на крышах.
Не весь, конечно. Никто не умел складывать в бочки целую белую улицу вместе с фонарями, балконами и сонными кошками. Но на старых домах стояли широкие медные чаши. Ночью на холодном металле оседали капли, утром вода стекала по тонким желобам в баки, и ею поливали сады на крышах.
Я жила у бабушки три недели и сперва думала, что чаши просто красивые. Они блестели зелёными боками, пахли дождём и медью, а в сухую погоду звенели, если по краю пробегал голубь.
— Раньше воды собирали больше, — сказала бабушка в первое же утро, когда мы поднялись на крышу с двумя лейками.
Её сад занимал половину плоской крыши: ящики с фасолью, низкие яблоньки, мята, четыре куста смородины и длинная грядка маленьких жёлтых помидоров. В дальнем углу стояли три медные чаши. Под каждой начинался желоб, уходивший к баку.
— Сегодня туман был густой, — сказала я. — Я из окна соседний дом не видела.
— Вот именно.
Бабушка открыла крышку бака. На дне блеснула вода — меньше ладони по высоте.
Мы полили только помидоры и мяту.
На следующий день туман снова пришёл с моря. Он висел между домами до девяти часов, а потом солнце вытерло улицы начисто. В баке стало ещё меньше.
На третий день бабушка сняла с гвоздя старую тетрадь. В ней были даты, облачность, направление ветра и цифры.
— Ты всё записываешь?
— Не всё. Только то, что потом забуду.
Она показала мне страницы за прошлый август. После густого тумана бак набирался почти на треть. Теперь — едва на десять сантиметров.
— Значит, чаши прохудились? — спросила я.
— Тогда вода была бы вокруг них.
Крыша была сухая.
Я легла на живот и заглянула под первую чашу. Желоб уходил вниз ровно, без трещин. Во второй нашлась паутина. В третьей — старый орех, принесённый вороной. Ни то ни другое не могло съесть столько воды.
Мы налили в каждую чашу по ведру. Вода медленно собралась у отверстия и ушла в желоб. Через несколько минут в баке прибавилось ровно столько, сколько мы налили.
— Значит, снизу всё цело, — сказала я.
Бабушка кивнула.
На четвёртую ночь я поставила будильник на пять сорок.
Бабушка уже была на кухне.
— Я думала, ты меня разбудишь.
— Я думала, ты передумаешь.
Мы поднялись на крышу. Город исчез. Видны были только ближайшие трубы, край соседней крыши и три медные чаши, покрытые мелкими каплями.
Я провела пальцем по первой. Вода собралась на коже холодной полосой.
— Она есть.
— Смотри дальше.
Капли на чаше росли, соединялись и ползли вниз. Но почти у самого желоба вода вдруг уходила в сторону. Не вся. Часть попадала куда нужно, а часть стекала по внешнему краю и исчезала под деревянным настилом.
Я присела.
— Почему?
Ответ был виден, если смотреть совсем близко. По краю чаши тянулась тонкая светлая полоса.
— Это соль?
Бабушка лизнула палец, которым коснулась налёта.
— Соль.
Морской воздух приносил её понемногу. На холодной меди соль смешивалась с пылью и образовывала шершавую дорожку. Вода вместо того, чтобы собираться в ровную струйку, растекалась по ней вбок.
— Но раньше ведь тоже было море, — сказала я.
— Было.
Мы проверили остальные чаши. На всех появилась такая же полоса, только разной толщины.
Я уже решила, что загадка закончилась, но бабушка не торопилась радоваться.
— Почему именно сейчас?
Это был хороший вопрос. Соль не могла договориться и за один июль выстроиться на трёх чашах одинаково.
Днём мы спустились во двор и спросили дворника Льва Петровича, не делали ли на крыше что-нибудь весной.
— Красили ограждение, — сказал он. — Перестилали дорожки. Ещё ваши чаши натирали. Красота же к сезону.
— Чем натирали?
— Пастой какой-то. В кладовке осталось.
В жестяной банке пахло воском и лимоном. На этикетке было написано, что паста защищает металл и отталкивает воду.
Я рассмеялась.
— Так их защитили от воды.
— Не спеши, — сказала бабушка.
Мы поднялись обратно и провели опыт. Одну маленькую медную пластинку вымыли горячей водой с мягким мылом. Вторую оставили как есть. Потом подержали обе над тазом с холодной водой, чтобы металл остыл, и поставили в туман у края крыши.
Через двадцать минут обе покрылись каплями. Но на вымытой пластинке капли быстро соединялись и стекали вниз. На натёртой держались отдельными шариками и сбегали куда попало.
— Вот теперь можно спешить, — сказала бабушка.
Чаши мы мыли весь день.
Это оказалось медленной работой. Нельзя было царапать старую медь жёсткой щёткой, поэтому мы смачивали поверхность тёплой водой, протирали тканью, снова смывали и каждый раз проверяли, как растекается тонкая струя из кружки.
На второй чаше я слишком сильно надавила и чуть не уронила тряпку в вентиляционный дворик.
— Если улетит, придётся спускаться за ней, — сказала бабушка.
— На шесть этажей?
— Нет. На пять. На шестом мы уже стоим.
К вечеру руки пахли металлом и мылом. Медные чаши перестали блестеть как новые и снова стали старими — тёмными, зелёными по краям, с пятнами времени.
Мне они понравились больше.
Ночью туман пришёл поздно. Я проснулась сама, без будильника, и увидела за окном белое стекло.
Мы не пошли на крышу сразу. Бабушка сказала, что если проверять каждые пять минут, вода быстрее не соберётся.
Утром я открыла бак.
Вода стояла почти на трети.
Она была прозрачная, прохладная и пахла только железной крышкой бака. Мы набрали лейки и пошли вдоль грядок. Помидоры получили по кружке, смородина — по две, яблоньки — больше всех.
Я дошла до последнего ящика и увидела, что вода всё ещё остаётся.
— Можно базилик? — спросила я.
— Можно.
Базилик рос плохо и всё лето выглядел так, будто глубоко обижен на климат. Я вылила под него остаток лейки.
После завтрака бабушка открыла свою тетрадь и записала: «17 августа. Туман плотный. После очистки чаш — 186 литров».
Потом подумала и добавила ниже: «Защитную пасту больше не применять».
Я взяла карандаш и приписала сбоку: «Даже если очень красиво».
Бабушка посмотрела на запись, но стирать не стала.
К вечеру базилик поднял два листа, которые утром лежали на земле. А медные чаши на крыше снова потемнели в морском воздухе и перестали притворяться украшением.