Надя заметила шорох в тот момент, когда зал уже опустел.
На сцене районного Дома культуры оставались только полосы света от служебных ламп, шесть складных стульев и декорация окна, за которым на завтрашнем спектакле должна была изображаться гроза. Мама Нади, художник по костюмам, ушла в мастерскую за коробкой пуговиц. Режиссёр спорил в коридоре с осветителем. Надя сидела на краю первого ряда и ждала.
Шорох пришёл снизу.
Сначала короткий: ш-шурх.
Потом — пауза.
Потом ещё раз, будто кто-то медленно протащил под досками бумажный пакет.
Надя поднялась.
Сцена была невысокая, чуть выше её колена. Передний край закрывала чёрная ткань. За тканью темнели деревянные бруски, на которых держался настил.
— Мам? — позвала Надя.
Из мастерской отозвалось:
— Одну минуту!
Шорох повторился.
Надя не полезла под сцену. Во-первых, туда нельзя было без разрешения. Во-вторых, щель между полом и досками выглядела слишком узкой даже для очень любопытного человека.
Она подошла к боковой лестнице и наступила на первую ступень.
Шурх.
Остановилась.
Тишина.
Сделала ещё шаг.
Шурх-шурх.
Теперь звук пришёл слева.
— Я тебя слышу, — сказала Надя.
Никто не ответил.
В этот момент вернулась мама с коробкой.
— Кого ты слышишь?
— Под сценой кто-то шуршит.
Мама поставила коробку на стул и прислушалась.
Пять секунд ничего не происходило.
— Может, мышь?
Надя покачала головой.
— Мышь не ждёт, пока я ступлю на лестницу.
Мама улыбнулась, но не засмеялась.
— Тогда позовём человека, который знает эту сцену лучше нас.
Таким человеком оказался Виктор Андреевич, заведующий сценой. Он носил на поясе рулетку, связку ключей и маленький фонарик. Услышав про шорох, он не удивился.
— Старая сцена, — сказал он. — Здесь всё умеет звучать. Доски, крепления, отопление, кулисы. Вопрос — что именно.
Он попросил Надю повторить путь.
Она спустилась в зал, потом снова пошла к лестнице.
На первой ступени — шурх.
На второй — тишина.
На третьей — два быстрых шороха.
Виктор Андреевич присел и посветил вдоль края сцены.
— Интересно.
— Что?
— Звук перемещается быстрее тебя.
— Это плохо?
— Это значит, что источник, скорее всего, не ходит. Звук передаётся через что-то длинное.
Он открыл боковую дверцу. За ней начинался узкий технический проход. Там не было тайной комнаты, как Надя успела представить. Только кабели, деревянные стойки и трубы отопления.
— Сюда одной нельзя, — сказал Виктор Андреевич. — И сейчас мы тоже далеко не полезем. Посмотрим с края.
Он лёг на колено и направил фонарик под настил.
— Вижу верёвку.
— От декорации?
— Похоже.
На сцене висело несколько тросов и канатов. Ими поднимали занавесы и лёгкие элементы декораций. Но эта верёвка лежала почти на полу под сценой и уходила в темноту.
Виктор Андреевич попросил осветителя Сергея подойти. Вдвоём они нашли другой конец верёвки. Он выходил у правой кулисы и был привязан к раме с нарисованным окном.
— Раму завтра двигают? — спросил Виктор Андреевич.
— Два раза, — сказал Сергей. — В начале второго действия и перед финалом.
— Кто сегодня ставил?
— Мы с ребятами. А что?
Виктор Андреевич медленно потянул раму на себя.
Снизу раздалось знакомое:
Ш-шурх.
Надя сразу повернула голову.
— Вот!
— Нашли часть ответа, — сказал Виктор Андреевич.
— А почему она шуршит только когда я иду?
Он снова присел возле лестницы.
Ступени были прикручены к тому же деревянному каркасу, что и край сцены. Когда Надя вставала на лестницу, каркас чуть-чуть прогибался. Совсем немного, незаметно глазу. Но лежавшая на нём верёвка при этом сдвигалась и тёрлась о сухую бумагу.
— Какую ещё бумагу? — спросила Надя.
Сергей подсветил снизу.
Там, за стойкой, виднелся светлый угол.
Через минуту Виктор Андреевич достал длинным захватом смятый лист. Это оказался старый фрагмент афиши. На нём сохранились слова: «Только три представления» и половина нарисованной луны.
— Ну вот, — сказала мама. — Мышь отменяется.
Но Надя всё ещё смотрела под сцену.
— Почему верёвка вообще там лежит?
Виктор Андреевич нахмурился.
— А вот это хороший вопрос.
Он проследил её путь до крепления рамы и обнаружил, что верёвку пропустили не через тот направляющий ролик. Ролик — маленькое колесо с канавкой — должен был удерживать канат на нужной высоте. Сегодня при сборке декорации верёвка соскочила и легла на деревянный каркас.
— Значит, завтра она могла зацепиться? — спросила Надя.
— Могла начать мешать. Не обязательно опасно, но рама пошла бы неровно. А на спектакле лишние сюрпризы не нужны.
Виктор Андреевич с Сергеем переставили верёвку на ролик, проверили крепления и несколько раз прокатили раму по разметке.
Теперь она двигалась плавно и тихо.
Надя снова прошла по лестнице.
Первая ступень.
Тишина.
Вторая.
Тишина.
Третья.
Тоже ничего.
— Жалко? — спросила мама.
Надя подумала.
— Немного. Шорох был интереснее, чем просто верёвка.
— Так обычно и бывает, — сказал Виктор Андреевич. — Пока не знаешь причину, всё выглядит гораздо загадочнее.
На следующий вечер Надя сидела в третьем ряду. Зал был полный. На сцене началась гроза: свет мигнул, за декорацией прокатили металлический лист, и тот загрохотал, как настоящий гром.
Во втором действии два рабочих незаметно вывели раму с окном.
Она прошла ровно, без рывка.
Надя услышала только шаги актёров и дождь из динамиков.
Перед финалом рама снова двинулась к кулисе. Виктор Андреевич стоял сбоку и следил за ней. На секунду он посмотрел в зал, нашёл Надю и едва заметно поднял большой палец.
После спектакля мама задержалась собирать костюмы. Надя подошла к сцене и ещё раз наступила на первую ступень.
Никакого шороха.
Только из-за кулисы кто-то сказал:
— Окно на место, пожалуйста.
И рама мягко покатилась по сцене туда, куда ей было положено.