В первый раз я услышала шорох, когда занавес открылся только наполовину.
Мы с Толей стояли за правой кулисой и держали коробку с бумажными фонариками. На сцене репетировали танец: шесть девочек в зелёных костюмах должны были выбежать из-за нарисованных берёз, пройти круг и остановиться у синей скамейки.
И тут за берёзами что-то протяжно зашуршало.
Ш-ш-ш-р-р-р.
Я посмотрела на Толю.
— Ты слышал?
— Слышал.
— Что это?
— Если бы я знал, я бы не смотрел на тебя.
Шорох прекратился так же внезапно, как начался.
— Фонарики! — позвала нас Светлана Андреевна.
Мы вынесли коробку и поставили у рампы. Рампа — это край сцены перед зрительным залом; у нас там была полоска низких ламп, поэтому наступать за жёлтую линию запрещали.
Наш районный театр был маленьким, но настоящим. С залом на сто восемьдесят мест, тяжёлым красным занавесом, верхними мостиками для света и декорациями, которые с лицевой стороны выглядели как лес, улица или дворец, а сзади были просто рамами из реек.
На следующий вечер должен был идти большой концерт детских студий. Мама помогала с костюмами, а мы с Толей числились добровольцами: я раскладывала реквизит по номерам, он таскал лёгкие коробки и следил, чтобы на проходах ничего не валялось.
После прогона я подошла к нарисованному лесу.
За ним было пусто.
Две деревянные рамы, серый задник, свёрнутый кабель на крюке и старый вентилятор высоко под потолком. Никаких пакетов, газет или вещей, которые могли бы шуршать.
— Может, мышь? — сказал Толя.
— Так громко?
— Большая мышь.
— Размером с табуретку?
— Тогда кролик.
— Кролики не живут за декорациями районного театра.
— Ты проверяла?
Я отодвинула край полотна. Под ним лежала только пыльная полоска малярного скотча.
К нам подошёл Виктор Николаевич, заведующий сценой.
— Что ищем?
— Там шуршит, — сказала я.
— Где именно?
— За лесом.
Он постучал по раме костяшками пальцев, заглянул сзади, проверил крепления.
— Сейчас не шуршит.
— Когда занавес двигался, — сказал Толя.
— Тогда в следующий раз позовите. Только сами ничего не разбирайте.
Мы пообещали.
На втором прогоне занавес пошёл в стороны. Я специально не смотрела на танцоров, а слушала.
Ш-ш-ш-р-р-р.
— Сейчас! — крикнула я.
Виктор Николаевич оказался рядом через несколько секунд.
Но шорох уже исчез.
— Откуда?
Я показала на левую часть леса.
Толя показал на правую.
— Отлично расследуем, — сказал он.
Виктор Николаевич не засмеялся. Он прошёл за декорацией, провёл рукой по ткани, потрогал рейки.
— Ничего свободного. Давайте ещё раз.
Занавес закрыли.
Открыли.
Тишина.
— Видишь, — сказал Толя. — Оно при взрослых не шуршит.
— Очень удобно для него.
Виктор Николаевич прищурился.
— Что изменилось?
— Всё то же самое, — сказала я.
— Не всё. Сейчас боковая дверь открыта.
Дверь в служебный коридор действительно стояла распахнутой. Кто-то переносил стойки для микрофонов.
— Дверь при чём? — спросил Толя.
— Пока ни при чём. Но запомним.
Он закрыл её.
Занавес снова разошёлся.
Ш-ш-ш-р-р-р.
Мы все трое повернулись к лесу.
— Вот, — сказал Толя.
— Уже интереснее, — ответил Виктор Николаевич.
Он попросил оставить занавес открытым и сам открыл боковую дверь.
Шорох ослаб.
Закрыл.
Шорох вернулся.
— Значит, воздух, — сказал Толя.
— Почему воздух? — спросила я.
— Дверь открыли — перестало.
Виктор Николаевич достал из кармана рулон тонкой бумажной ленты, оторвал полоску и поднёс её к щели между рамой декорации и задником.
Бумажка вытянулась в сторону сцены.
— Тяга, — сказал он. — Воздух идёт сюда.
— Но где тогда шуршит?
— Это и надо найти.
Нас попросили отойти за световую стойку. Виктор Николаевич включил рабочее освещение и полез смотреть заднюю сторону декорации сверху вниз.
Я присела у пола. Там шорох казался громче.
— Надя, не лезь под раму, — сказал он.
— Я не лезу. Слушаю.
Толя тем временем ушёл к служебной двери.
— Открой на ладонь! — крикнула я.
Он приоткрыл.
Шорох стал тише.
— Ещё!
Он открыл шире.
Тишина.
— Закрой половину!
— Ты дверью музыку играешь?
— Закрой!
Шорох вернулся короткими толчками.
Ш-ш. Ш-ш. Ш-ш.
И тогда я увидела движение.
В самом низу нарисованной декорации, где зелёная трава переходила в чёрную полоску «земли», край полотна едва заметно отходил от деревянной рамы и прижимался обратно.
— Здесь!
Виктор Николаевич спустился и посветил фонариком.
С лицевой стороны всё выглядело целым. Сзади оказалось, что несколько скоб, которыми холст крепили к рейке, ослабли. Между холстом и деревом образовался карман шириной с ладонь.
Когда воздух тянулся через сцену, холст надувался. Потом прилипал обратно к рейке. От этого и получалось длинное сухое шуршание.
— А почему раньше не было? — спросил Толя.
— Потому что неделю назад поменяли вытяжной вентилятор, — сказал Виктор Николаевич. — Новый сильнее. А эта декорация старая.
Высоко под потолком гудела большая квадратная решётка.
— То есть вентилятор высасывает воздух? — спросила я.
— Не прямо со сцены, но да. Он удаляет тёплый воздух из здания. Если двери закрыты, свежему воздуху надо откуда-то приходить. Вот он и тянется через щели.
Толя снова приоткрыл служебную дверь.
Полоска бумаги у декорации обмякла.
— Тогда можно просто оставить дверь открытой.
— Во время концерта нельзя, — сказал Виктор Николаевич. — Там служебный коридор, люди ходят, свет из него попадает на сцену. И сквозняк нам тоже не нужен.
Он принёс степлер для мебельных скоб, но сразу крепить не стал.
— Сначала смотрим весь край. Если ткань натянута неравномерно, прибьём в одном месте — потянет в другом.
Я держала фонарик. Толя отмечал мелом ослабшие места на обратной стороне рамы.
Нашлось пять.
— Пять точек, — сказал он. — Я выиграл.
— В чём?
— Я первым сказал, что это воздух.
— А место нашла я.
— Значит, ничья.
Виктор Николаевич усмехнулся.
— Значит, работаете дальше.
Он подтянул холст и поставил новые скобы. Потом мы закрыли служебную дверь.
— Проверка, — сказал он.
Занавес закрыли.
Открыли.
Тишина.
Толя поднял палец.
— Подождите.
Мы подождали.
Ничего.
— Ещё раз, — сказала я.
Занавес снова сошёлся и разошёлся.
Никакого шороха.
— Всё? — спросил Толя.
— Этот источник убрали, — ответил Виктор Николаевич. — Но давайте не будем объявлять театр полностью бесшумным. Это слишком смелое обещание.
И он оказался прав.
Через десять минут за сценой что-то трижды стукнуло.
Толя замер.
— Новое дело.
— Это я, — сказала мама из костюмерной. — Уронила три коробки с пуговицами.
— Дело закрыто, — сказал он.
На следующий день перед концертом мы пришли раньше всех. Сцена пахла пылью, краской и немного нагретыми лампами. Нарисованный лес стоял на месте: зелёные берёзы, жёлтые пятна света, тёмная тропинка между стволами.
Я провела рукой по нижнему краю. Холст сидел ровно.
— Не трогай, — сказал Толя.
— Я проверяю.
— Ты всегда говоришь «проверяю», когда трогаешь то, что просили не трогать.
— А ты всегда говоришь это после того, как сам уже потрогал.
Он ничего не ответил, потому что именно это и сделал минуту назад.
Во время концерта мы стояли по разным сторонам сцены. Я передавала ведущей таблички с номерами, Толя относил использованный реквизит в кладовую.
Когда объявили танец с берёзами, я невольно прислушалась.
Красный занавес поплыл в стороны.
Тишина.
Девочки выбежали на сцену. За ними светились нарисованные стволы. Ни шороха, ни стука.
После первого круга одна из танцовщиц чуть не наступила на бумажный листок, который слетел со стола у кулисы.
Толя увидел раньше меня. Он дождался, пока девочки уйдут к центру, быстро поднял листок и отступил за чёрную ткань.
Я показала ему большой палец.
Он поклонился так, будто только что спас целый спектакль.
После концерта Виктор Николаевич нашёл нас у сцены.
— Хорошая работа вчера.
— Мы теперь специалисты по шорохам? — спросил Толя.
— Нет. Вы теперь специалисты по вопросу «что изменилось?» Это полезнее.
Я хотела сказать что-нибудь умное, но в этот момент за нарисованным лесом снова послышалось:
Ш-ш-ш.
Мы втроём замолчали.
Толя медленно повернул голову.
— Дверь закрыта.
— Вентилятор работает, — сказала я.
Виктор Николаевич поднял фонарик.
Шорох повторился.
А потом из-за декорации вышла уборщица тётя Зина с большим чёрным мешком.
— Это вы чего?
Толя выдохнул.
— Ничего. Проверяем источники шума.
— Ну проверяйте, — сказала она и пошуршала мешком ещё раз, уже специально.
Красный занавес был закрыт. Нарисованный лес стоял в темноте и молчал.
На этот раз мы точно знали почему.