В мастерской органного зала пахло деревом, клеем и чем-то сухим, как в шкафу, где много лет лежат нотные тетради. Оля пришла туда с тётей Ириной, которая настраивала орган перед воскресным концертом. Обычно Оля ждала внизу, в пустом зале, но сегодня тётя позвала её за кулисы.
— Послушай, — сказала она. — Только не на ноту. На то, что происходит до ноты.
Оля сначала решила, что это загадка. Тётя нажала клавишу. Из высокой оловянной трубы прозвучало чистое «до». Потом она нажала соседнюю. Перед звуком раздался короткий шорох, будто кто-то быстро провёл ладонью по бумаге.
— Слышишь?
— Сначала воздух, потом нота.
— Вот именно. А должно быть почти вместе.
За органом начинался тесный проход между деревянными коробами. Внутри орган совсем не походил на торжественный фасад с серебряными трубами. Там были сотни реек, тяг, кожаных полосок, тонких трубок и ящиков, похожих на старые сундуки. По ним воздух шёл от большого вентилятора к трубам.
Тётя Ирина объясняла только то, что было нужно для дела. Вот мех — широкий ящик с подвижной крышкой. Он хранит запас воздуха, чтобы тот не шёл рывками. Вот клапаны под трубами. Нажимаешь клавишу — нужный клапан открывается, и воздух входит в трубу.
— Значит, если звук опаздывает, клапан открывается медленно? — спросила Оля.
— Возможно. Или воздух добирается до него не сразу. Или причина вообще в другом месте.
Тётя не любила угадывать до проверки.
Они начали с самой простой вещи: повторили ноту десять раз. Шорох появлялся каждый раз, но не одинаково. Утром он был почти незаметным, а после нескольких минут игры становился длиннее.
Оля села на складной стул и записывала в блокнот: «холодный орган — быстро», «после пяти минут — медленнее». Потом тётя попросила её следить за маленькой деревянной планкой у ряда клапанов.
— Если она идёт с задержкой, увидишь.
Планка двигалась сразу.
— Значит, клавиша и тяга ни при чём, — сказала Оля.
— Пока можно сказать только, что задержка не видна здесь.
Они поднялись на уровень выше. Там проход был такой узкий, что тётя шла боком. Оля увидела длинный канал из светлого дерева. По нему воздух подавался к группе труб, среди которых была упрямая нота.
Тётя приложила пальцы к стыку двух досок.
— Чувствуешь?
— Ничего.
— И хорошо. Если бы здесь уходил воздух, почувствовали бы струю.
Они проверили ещё два стыка. На третьем Оля вдруг почувствовала едва заметный холодок.
— Тут!
Тётя тоже приложила ладонь.
— Есть. Но маленький. Этого недостаточно, чтобы объяснить задержку.
На стыке была тонкая трещина в старой прокладке. Тётя отметила её карандашом и пошла дальше.
— А если маленькая щель и есть причина? — спросила Оля.
— Тогда после её временного закрытия задержка должна исчезнуть.
Они заклеили трещину бумажной лентой и снова сыграли ноту. Шорох остался.
Оле понравилось, что ошибка не расстроила тётю. Она просто сняла бумажку, записала «не основная причина» и продолжила.
Через час они уже знали странную вещь: в пустом зале нота запаздывала сильнее, если орган несколько минут играл громко. Если дать ему постоять, всё почти приходило в норму.
— Что меняется от игры? — спросила тётя.
— Трубы нагреваются?
— Немного. Ещё?
Оля прислушалась. За стеной гудел вентилятор.
— Он дольше работает.
— И?
— Мех чаще двигается.
Они вернулись к большому меху. Его крышка медленно поднималась и опускалась, будто огромный ящик спокойно дышал. Оля заметила на боку тёмную кожаную складку. Когда крышка опускалась, складка разглаживалась. Когда поднималась — собиралась гармошкой.
На одном сгибе кожа выглядела чуть светлее.
— Там потёрто, — сказала Оля.
Тётя посветила маленьким фонарём.
— Потёрто. Но дырки не вижу.
Они включили орган и подождали. Через несколько минут складка стала двигаться чаще. И тогда Оля услышала знакомый шорох, только совсем тихий, не из трубы, а прямо рядом с мехом.
— Вот он!
Тётя сразу выключила вентилятор.
В тишине они разглядели узкую полоску кожи. На сгибе была микроскопическая щель. В спокойном положении края почти сходились. Когда мех работал часто, щель раскрывалась и выпускала тонкую струю воздуха.
— Но почему тогда опаздывает только одна нота? — спросила Оля.
— Хороший вопрос.
Это означало, что находка ещё не завершала дело.
Они снова пошли по воздуховоду. Канал к проблемной группе труб был самым длинным в этом отсеке и находился дальше остальных от меха. Небольшая потеря воздуха почти не влияла на короткие каналы, но в длинном запас давления восстанавливался чуть медленнее. Особенно после громкой игры.
Тётя достала маленький манометр — прибор со стрелкой, который показывал давление воздуха. Подключила его сначала к соседнему каналу, потом к проблемному. Оля следила за стрелкой.
После тишины показатели были почти одинаковыми. После минуты громких аккордов стрелка в длинном канале поднималась медленнее.
— Теперь у нас есть не только слух, — сказала тётя.
— Есть стрелка.
— И связь между двумя вещами.
Ремонт нельзя было делать на ходу. Старую кожу на мехе требовалось аккуратно заменить, а для этого орган следовало остановить. Концерт был через два дня. Тётя позвонила мастеру Сергею Павловичу, который отвечал за меха и воздуховоды.
Он приехал вечером, посмотрел на отметки в блокноте и спросил:
— Кто написал «после пяти минут хуже»?
— Я.
— Это полезнее, чем написать «иногда плохо».
Он не стал сразу менять всю складку. Сначала поставил временную заплату из подходящей кожи, чтобы убедиться, что причина найдена правильно. Потом они снова включили орган.
Оля сидела в первом ряду, а тётя Ирина играла одну и ту же ноту: тихо, громко, после аккордов, после паузы. Шорох исчез.
Но Сергей Павлович поднял руку.
— Ещё рано радоваться. Десять минут.
Они ждали десять минут громкой игры. Потом двадцать. Орган заполнял пустой зал так, что спинки кресел едва заметно дрожали. Проблемная нота отвечала сразу.
Только после этого Сергей Павлович сказал:
— Теперь похоже на правду.
На следующий день старый участок кожи заменили полностью. Трещину в прокладке воздуховода, которую нашли раньше, тоже починили — не потому, что она вызывала задержку, а потому, что щель всё равно была лишней.
Перед концертом Оля пришла снова. В зале уже шуршали программы, люди снимали куртки, кто-то кашлял, кто-то искал место в середине ряда. Никто из зрителей не знал про мех, щель шириной с нитку и длинный канал за стеной.
Тётя Ирина села за орган. Первые аккорды были тихими. Потом музыка поднялась выше, заполнила зал и дошла до той самой трубы.
Оля узнала ноту сразу.
Она появилась без предварительного шороха, точно на своём месте.
После концерта тётя нашла Олю у сцены.
— Ну?
— Воздух пришёл вовремя.
— Значит, можно закрывать запись.
Оля достала блокнот. На странице было много стрелок, зачёркнутых догадок и одна фраза, которую она дописала утром: «Проверено после двадцати минут громкой игры».
Она поставила рядом галочку и убрала карандаш.