В кружке старой фотографии была одна камера, которую никто не хотел брать на ответственную съёмку. Она лежала в нижнем ящике шкафа в чёрном потёртом чехле и выглядела вполне прилично: металлический корпус, светлый объектив, рычаг перемотки. Только руководитель кружка Сергей Андреевич каждый раз говорил:
— Для прогулки — пожалуйста. Для единственного важного кадра — лучше другую.
Оля считала такую осторожность несправедливой. Федя, её младший брат, считал её приглашением.
В субботу кружок отправился снимать старое трамвайное депо, которое собирались закрыть на ремонт. Оля взяла цифровой фотоаппарат, а Федя выпросил ту самую старую камеру и рулон чёрно-белой плёнки.
— Только записывай кадры, — сказал Сергей Андреевич. — Плёнка не показывает тебе результат сразу.
Федя завёл в телефоне заметку: «1 — ворота. 2 — рельсы. 3 — будка диспетчера». После каждого снимка он дёргал рычаг перемотки до упора, а Оля напоминала номер.
К вечеру у них набралось тридцать пять кадров. Последний Федя сделал уже во дворе кружка: снял Олю возле кирпичной стены, когда солнце стояло низко справа и светило ей прямо в лицо.
В воскресенье они проявляли плёнку. Это была самая скучная часть для Феди и самая интересная для Оли. В тёмной комнате плёнку наматывали на спираль и закрывали в светонепроницаемом бачке. После этого можно было включать свет: раствор уже работал внутри, а содержимое бачка оставалось в темноте.
— Проявитель семь минут, — сказала Оля, взглянув на таймер.
— Я знаю.
— В прошлый раз ты тоже знал и ушёл искать печенье.
— Это был научный контроль запасов печенья. Когда плёнку промыли и повесили сушиться, Сергей Андреевич первым заметил странность.
— А вот это интересно.
На одном участке негатива изображения лежали друг на друге. Сквозь ворота депо проступала Олина фигура, а над крышей светились два ярких солнечных пятна — одно слева, другое справа.
Федя приблизил плёнку к лампе.
— Два солнца.
— Две съёмки на одном кадре, — сказала Оля.
— Не порть название.
На следующий день они напечатали фотографию крупнее. Она получилась действительно странной. Оля стояла почти прозрачная посреди трамвайных рельсов. За её плечом виднелись закрытые ворота депо. Тени расходились в разные стороны, будто двор освещали два прожектора величиной с небо.
Федя немедленно предложил отправить снимок на городскую выставку под названием «Два солнца над депо».
Оля отказалась.
— Если это случайность, надо сначала понять, какая.
— На выставке половина хороших снимков случайные.
— Случайный кадр — пожалуйста. Случайное объяснение — нет.
Они достали Федину заметку. Первый снимок ворот был под номером один. Олина фотография у стены — под номером тридцать пять. Но на негативе оба изображения оказались рядом с началом рулона.
— Значит, я неправильно записал номер? — спросил Федя.
— Тридцать четыре раза подряд правильно, а потом внезапно первый стал тридцать пятым?
— Звучит редко, но впечатляюще. Оля положила негатив на световой стол. На плёнке между кадрами обычно оставались узкие прозрачные полосы. Здесь одна такая полоска исчезла: два изображения начинались почти в одном месте, но их края не совпадали на несколько миллиметров.
Сергей Андреевич принёс лупу.
— Что видите?
Федя первым заметил маленькие прямоугольные отверстия вдоль края плёнки.
— Перфорация.
— Хорошо. А теперь считайте.
Они отсчитали отверстия между обычными кадрами, потом возле двойного. Расстояние оказалось меньше.
— Плёнка после первого кадра протянулась не на полный шаг, — сказала Оля.
— Но я двигал рычаг до конца.
— Вопрос не в том, двигал ли ты рычаг. Вопрос в том, двигалась ли плёнка.
Федя посмотрел на старую камеру уже без прежнего восхищения.
— Предательница.
— Пока подозреваемая, — поправила Оля.
Проверять камеру с новой плёнкой было жалко. Сергей Андреевич нашёл в коробке засвеченный обрезок, который всё равно нельзя было использовать для съёмки. Они открыли заднюю крышку, вставили полоску, маркером поставили точку напротив края корпуса и закрыли камеру.
Федя взвёл затвор рычагом. Открыли крышку — точка уехала вперёд ровно настолько, насколько должна.
— Невиновна, — объявил он.
— Один раз.
Они повторили десять раз. На шестой попытке рычаг прошёл почти весь путь слишком легко. Когда крышку открыли, метка сдвинулась всего на половину кадра.
— Есть, — сказала Оля.
Федя снова закрыл крышку и медленно подвигал рычаг. Внутри что-то тихо щёлкнуло, потом проскользнуло.
Сергей Андреевич показал им зубчатый барабан, который цеплялся за отверстия плёнки. Сам барабан был цел, но механизм, передававший ему движение от рычага, иногда срывался.
— Поэтому я и не давал эту камеру на единственный важный кадр, — сказал он. — Она может работать двадцать раз подряд, а на двадцать первый решить, что сегодня воскресенье.
— Сегодня понедельник, — заметил Федя.
— Тем более неисправность серьёзная. Но оставался второй вопрос: почему на фотографии солнца оказались с разных сторон?
Оля сначала решила, что первое яркое пятно — не солнце, а фонарь возле ворот депо. На увеличенном отпечатке фонарь действительно был рядом, но не совпадал с пятном.
Они открыли на телефоне фотографии, снятые Олей в депо. Утром солнце находилось слева от ворот. После обеда, когда они снимали стеклянную дверь диспетчерской, оно уже ушло вправо и отражалось в стекле.
— Значит, двойной кадр сделан не подряд, — сказал Федя. — Первый утром, второй позже.
— Или мы опять что-то считаем не тем.
Они снова разложили весь рулон по порядку и рядом положили Федину запись. Тут выяснилось, что у них есть ещё одна ошибка: вечерний портрет Оли вообще отсутствовал на этой плёнке.
Федя вспомнил. Когда старый рулон уже сматывали обратно в кассету, он взял запасную камеру Сергея Андреевича и сделал Олин портрет на другом рулоне. Через день при проявке два похожих рулона лежали рядом, и Федя по памяти приписал кадр не тому.
— То есть Оли на двойной фотографии нет? — спросил он.
Оля всмотрелась в отпечаток. Полупрозрачная фигура, которую они приняли за неё, оказалась отражением манекена в стеклянной двери диспетчерской. На нём висел яркий сигнальный жилет, поэтому силуэт и выглядел человеческим.
Теперь всё стало на место. Первый снимок — ворота утром. После него плёнка протянулась только на половину кадра. Второй снимок — стеклянная дверь после обеда. Два изображения наложились. Одно яркое пятно было настоящим солнцем, второе — его отражением. А Олин вечерний портрет всё это время спокойно лежал на другом рулоне.
Федя долго молчал.
— Получается, у нас одна неисправность, одно отражение и одна неправильная память.
— И манекен, — сказала Оля.
— Он ни в чём не виноват.
— Именно поэтому я его и добавила.
Они решили всё-таки отправить фотографию на выставку. Но рядом с ней повесили маленькую карточку: «Двойная экспозиция из-за неполной протяжки плёнки. Второй яркий источник — отражение солнца в стеклянной двери».
Федя хотел дописать: «Ни одно небесное тело при съёмке не пострадало». Оля вычеркнула фразу. На открытии выставки Сергей Андреевич тихо вписал её карандашом снизу.
А старую камеру после этого отнесли мастеру. Через неделю она вернулась с новым храповиком и стала протягивать плёнку ровно. Федя проверил её пятнадцать раз подряд и вздохнул.
— Теперь от неё никаких чудес.
Оля вставила новый рулон и закрыла крышку.
— Теперь чудеса придётся делать самим.