В тот вечер море было почти чёрным, а песок ещё хранил дневное тепло. Я шёл за тётей Ириной по узкой дорожке к маленькой береговой станции и думал, что самое интересное уже закончилось: мы днём смотрели под микроскопом рачков, мерили солёность воды и записывали температуру у пирса.
— Возьми банку, — сказала тётя Ирина.
— Зачем? Уже темно.
— Именно поэтому.
Она дала мне прозрачную литровую банку с крышкой и фонарик. Мы спустились к воде. Волна была тихая, едва шуршала по мелким камням.
Я зачерпнул воду. Ничего особенного: тёмная, несколько пузырьков, тонкая травинка.
— И что?
— Закрой фонарик ладонью.
Я выключил свет. Сначала стало совсем темно. Потом тётя Ирина покачала свою банку, и внутри вспыхнули крошечные голубоватые точки.
Я решил, что мне показалось.
Она покачала снова.
Точки загорелись и погасли.
— Теперь ты.
Я осторожно встряхнул свою банку. На секунду вода будто набрала в себя россыпь холодных искр.
— Это кто?
— Посмотрим утром.
Я хотел спросить ещё, но тут у самого берега прошла маленькая волна. По её краю протянулась тонкая синяя линия, словно кто-то быстро провёл по воде светящимся карандашом.
Мы стояли молча. В темноте слышно было, как на станции скрипит флюгер и как где-то далеко работает мотор лодки.
Я опустил пальцы в воду. Когда провёл рукой, вокруг пальцев зажглись точки. Они не оставались на коже и не грели. Просто вспыхивали в движущейся воде.
— Они светятся, когда их тревожат?
— Похоже на то.
— Им больно?
— Нет. Но мучить их ради красивого света всё равно не стоит.
Мы набрали ещё две небольшие пробы и вернулись на станцию.
В лаборатории тётя Ирина поставила банки на стол, подписала время и место. На одной этикетке было: «пирс, 21:18», на другой — «каменная коса, 21:27».
— А завтра они будут светиться?
— Не знаю. Проверим.
Мне понравился этот ответ. Взрослые обычно говорят «не знаю» так, будто потеряли ключ. Тётя Ирина произнесла это как начало работы.
Ночью я проснулся от дождя. Он стучал по жестяному подоконнику. Я лежал и представлял, как капли падают в море и каждая на секунду зажигает синюю точку.
Утром вода в банках выглядела совершенно обычной.
Мы капнули немного из первой банки на стекло и поставили его под микроскоп. Там плавали маленькие существа, похожие на прозрачные кружочки и веретёнца. Одни двигались рывками, другие медленно вращались.
— Вот эти? — спросил я.
— Среди них есть те, кто умеет светиться.
Тётя Ирина показала фотографию на стене. На ней было увеличенное одноклеточное существо — всего одна клетка, но вполне живой организм.
— Их много видов. Некоторые при движении воды дают короткую вспышку.
Я записал в журнал: «Свет — не краска. Он возникает и исчезает».
Потом мы сравнили две банки. В пробе с каменной косы светящихся вспышек ночью было заметно больше.
— Значит, им нравится коса?
— Не спеши.
Мы посмотрели записи. У косы вода была чуть теплее и спокойнее. Но там же было больше водорослей, а течение шло иначе.
— Слишком много различий, — сказал я.
— Вот теперь ты говоришь как человек, которому нельзя доверять красивую догадку без проверки.
После обеда мы подготовили три одинаковые тёмные бутылки. В одну налили воду с пирса, в другую — с косы, в третью — профильтрованную морскую воду почти без крупных живых частиц. Бутылки поставили рядом, чтобы температура у них была одинаковой.
Вечером я ждал темноты сильнее, чем обычно ждут фейерверка.
Когда стало достаточно темно, тётя Ирина закрыла шторы. Мы по очереди одинаково переворачивали бутылки три раза.
В первой появились редкие искры.
Во второй — целая россыпь.
В третьей почти ничего.
— Значит, дело всё-таки в них, — сказал я.
— Да. Но почему их больше у косы, мы пока не выяснили.
Я хотел огорчиться, но вместо этого посмотрел на вторую бутылку. В ней снова стало темно. Свет не лежал внутри про запас. Чтобы увидеть его, нужно было дождаться нужного момента и сделать одно понятное движение.
Поздно вечером мы снова вышли к берегу. Дождь закончился. Небо очистилось, и над водой появились настоящие звёзды.
— Теперь хуже видно, — сказал я.
— Что именно?
— Те, которые в воде.
Тётя Ирина улыбнулась и повела меня к маленькой бухте за камнями, где не было фонарей. Мы сели на сухой плоский валун.
Сначала море казалось просто тёмным. Потом к берегу пришла волна, и её край вспыхнул тонкой синей каймой. Следующая — ещё слабее. Третья почти не светилась.
Я провёл ладонью по воде. На секунду вокруг пальцев зажглось несколько точек.
На этот раз я не стал водить рукой снова и снова. Мне хватило одной вспышки.
Мы сидели, пока глаза не привыкли к темноте. Сверху были звёзды, снизу иногда появлялись короткие голубые искры, а между ними лежала чёрная вода.
Утром я переписал последнюю строку в журнале. Сначала хотел написать: «Море умеет зажигать звёзды».
Но зачеркнул.
Написал точнее: «В 22:14 у каменной косы при движении воды снова наблюдались короткие голубые вспышки».
А сбоку, совсем мелко, всё-таки добавил: «Очень красивые».