Канат был длиной двенадцать метров. Я сам мерил.
Потом мы его сделали — и он стал длиной десять с небольшим.
— Верните два метра, — сказал я.
— Кому? — спросил дядя Борис.
— Канату. Он их съел.
Дядя Борис работает в маленьком речном музее. За музеем есть длинный деревянный навес, который называется канатным двором, хотя никакого двора там не видно: только дорожка, крюки на столбах, ручная машинка с большим колесом и пучки льняной нити.
В субботу там собирались показывать, как раньше делали верёвки для лодок. Для нового стенда нужен был канат длиной ровно десять метров. Не для того, чтобы держать настоящий корабль, а чтобы протянуть его между двумя стойками и показать несколько морских узлов.
— Значит, всё правильно, — сказал дядя Борис. — Нам и нужны десять метров.
— Но вы заранее отмерили двенадцать.
— Правильно.
— А если бы нам было нужно двенадцать?
— Тогда отмерили бы больше.
Я посмотрел на него. Это был ответ человека, который явно знает секрет и не торопится делиться.
Утром мы начали с тонких льняных нитей. Их собрали в три длинных пучка. Каждый пучок закрепили одним концом на вращающемся крюке, а другой конец держал дядя Борис.
— Сейчас из нитей получатся пряди, — сказал он. — Смотри не на название, а на то, что происходит.
Я крутил ручку. Крючки вращались, нити закручивались вокруг общего направления. Сначала они лежали почти прямо, потом стали похожи на длинные спирали.
И именно тогда дядя Борис начал идти ко мне.
— Стойте! Вы зачем приближаетесь?
— Я стою. Это прядь меня тянет.
На земле через каждый метр были нарисованы белые риски. Конец пряди сначала находился у отметки «12». Потом оказался у «11,5», потом ещё ближе.
— Вот! — сказал я. — Уже ест.
— Записывай.
Мы сделали три одинаковые пряди. Каждая стала короче исходных прямых нитей. Потом три пряди закрепили вместе и начали свивать уже их — в обратную сторону.
— Почему в обратную? — спросил я.
— Попробуй одну отпустить.
Я немного ослабил натяжение у пробного короткого кусочка. Если две части были закручены в одну и ту же сторону, вся штука норовила перекрутиться петлёй. Когда направления были противоположными, они лучше удерживали друг друга.
— То есть канат спорит сам с собой?
— Можно и так сказать. Удачный спор: никто не побеждает, зато канат лежит ровно.
Большое колесо вращалось медленно. Пряди обвивали друг друга. Между ними двигался деревянный конус с тремя канавками. Дядя Борис называл его колдуном.
Я сразу насторожился.
— Это настоящее название?
— В нашей мастерской — настоящее. В другой могут назвать иначе. Он держит пряди раздельно до того места, где им положено лечь вместе.
Колдун двигался вдоль дорожки, а готовый канат за ним становился толстым и плотным. И снова свободный конец полз по меткам в нашу сторону.
Когда всё закончилось, рулетка показала десять метров и двадцать четыре сантиметра.
— Двадцать четыре лишних, — сказал я.
— Их проще отрезать, чем нарастить недостающие.
Но меня всё ещё интересовали пропавшие метры.
Я взял три короткие нитки по одному метру и разложил их на столе.
— Давайте маленький опыт.
— Давай.
Первую нитку мы оставили прямой. Вторую закрутили слабо. Третью — сильнее. Я приложил их к линейке.
Прямая была метр. Слабо закрученная стала короче на несколько сантиметров. Сильно закрученная — ещё короче.
Я расправил её пальцами.
— Но сама нитка никуда не делась.
— Вот именно.
Дядя Борис взял карандаш и нарисовал на бумаге прямую линию, а рядом — спираль вокруг воображаемой палочки.
— Представь муравья. Здесь он идёт от одного конца к другому прямо. А здесь — всё время ещё и вокруг. Его путь может остаться длинным, а расстояние между концами станет меньше.
Я намотал нитку по спирали на карандаш. Всё стало понятно без муравья.
— То есть два метра лежат боком?
— Это мне нравится больше, чем «канат съел».
— А мне нет.
Чтобы проверить, можно ли заранее угадать укорочение, мы сделали четыре пробных верёвки из одинаковых нитей. Я записывал начальную длину, число оборотов ручки и длину после свивки.
Первый образец закрутили слабо. Он укоротился немного, но был рыхлым. Второй — сильнее. Третий — ещё сильнее и стал слишком жёстким. Четвёртый дядя Борис сделал так, как обычно делает музейные канаты.
— Значит, нельзя просто сказать: всегда прибавляйте два метра? — спросил я.
— Нельзя. Всё зависит от материала, толщины и того, насколько сильно свиваем. Поэтому мастер знает примерный запас, а перед важной работой делает пробу.
— А почему наш запас оказался почти ровно два метра?
— Потому что я вчера сделал пробу.
Вот тут выяснилось, что вся наша великая загадка для дяди Бориса была вчерашней бухгалтерией.
Я выразил недовольство.
— Вы могли сказать сразу.
— Мог. Но тогда ты бы просто запомнил число. А теперь знаешь, откуда оно взялось.
К обеду пришла заведующая музеем и увидела наши четыре коротких образца на столе.
— Это что?
— Наука, — сказал я.
— Обрезки, — сказал дядя Борис одновременно.
Заведующая подумала и подписала коробку: «Наука. Не выбрасывать».
Перед показом мы натянули готовый канат между стойками. Дядя Борис сделал на нём простой прямой узел, потом показал восьмёрку. Посетители трогали канат и спрашивали, почему он такой плотный.
Я стоял рядом с рулеткой.
Один мальчик примерно моего возраста спросил:
— А почему вы не взяли сразу десять метров ниток?
Я посмотрел на дядю Бориса.
Он очень серьёзно отвернулся к стенду, предоставляя ответ мне.
— Потому что тогда канат съел бы часть длины.
Мальчик оживился:
— Правда съел?
— Нет. Но сначала именно так и кажется.
Я взял из коробки метровую прямую нитку и закрученный образец. Мы положили их рядом. Потом я намотал ещё одну нитку на карандаш.
— Смотри: материал не исчез. Просто теперь он идёт не прямо, а по спирали. Поэтому концы становятся ближе друг к другу.
Мальчик помолчал.
— Значит, он не съел. Он спрятал длину в толщину.
Я обернулся к дяде Борису.
— Вот. Это ещё лучше.
В конце дня мы сняли со стенда лишний кусочек каната длиной двадцать четыре сантиметра. Дядя Борис хотел положить его в ящик с образцами.
Я приклеил бумажку: «Остаток от двенадцати метров, которые стали десятью».
На следующий день кто-то дописал карандашом: «Два метра разыскиваются».
Я подозреваю заведующую.