В понедельник классики заканчивались на восьмёрке.
Обычные дворовые классики: один квадрат, два рядом, снова один, снова два. Белый мел. У восьмёрки — полукруг, чтобы разворачиваться.
Во вторник после восьмёрки появилась девятка.
Она была нарисована чуть в стороне, возле скамейки, как будто автор вспомнил о продолжении уже после того, как убрал мел в карман.
В среду девятка обзавелась десяткой и одиннадцатой. Десятка помещалась между двумя трещинами в асфальте, а одиннадцатая огибала ножку старого стола для домино.
— Это уже не классики, — сказал Арсений с первого этажа. — Это маршрут.
— До Владивостока, — предположила Полина.
— До мусорных баков максимум.
В четверг маршрут дошёл до клумбы, повернул направо и остановился на пятнадцати.
Тут им заинтересовались взрослые.
Павел Сергеевич, который следил за двором, стоял над пятнадцатым квадратом с видом человека, обнаружившего на асфальте незаконную железную дорогу.
— Кто рисует?
Никто не ответил.
— Рисовать можно, — уточнил Павел Сергеевич. — Но не поперёк пандуса и не перед воротами. Машина с мусорными контейнерами здесь проходит утром.
Он показал метлой две полосы, где рисовать было нельзя.
Дети согласились. Это было справедливо. Но никто не признался, что рисовал.
Полине стало интересно.
Главное было не то, кто умеет писать цифры. Цифры умели писать почти все. Главное — когда появлялись новые квадраты.
Вечером пятнадцать оставалось пятнадцатью. Полина проверила это перед ужином и ещё раз, когда мама попросила её вынести пакет с бумагой в контейнер.
А утром было уже восемнадцать.
Значит, кто-то рисовал очень рано.
В пятницу Полина поставила будильник на шесть двадцать.
Будильник зазвенел так, будто квартира должна была срочно покинуть здание.
— Ты куда? — спросил папа из кухни.
— На научное наблюдение.
— В шесть двадцать?
— Объект активен утром.
Папа посмотрел на неё поверх кружки.
— Куртку надень. Утренние объекты бывают холодные.
Во дворе было пусто. Даже голуби ещё ходили медленно и не изображали занятых людей.
Классики тянулись белой ломаной линией от подъезда к клумбе. Восемнадцать было последним числом.
Полина села на скамейку.
В шесть тридцать появился Павел Сергеевич. Он открыл подсобку, вынес шланг и начал поливать клумбу.
Полина спряталась за газетный стенд.
Потом подумала, что это глупо. Если Павел Сергеевич заметит человека, прячущегося в шесть утра за стендом, вопросов станет гораздо больше, чем ответов.
Она вышла.
— Доброе утро.
— Очень доброе, — удивился он. — Ты что, с ночёвкой во дворе?
— Наблюдаю за классиками.
— Я тоже теперь наблюдаю. Они скоро дойдут до моей подсобки.
— Это не вы?
Павел Сергеевич возмутился почти искренне:
— Я цифру восемь с первого раза не нарисую.
Он полил клумбу и ушёл за дом.
В шесть сорок ничего не произошло.
В шесть пятьдесят Полина увидела маленькую рыжую собаку. За собакой шла девочка в серой толстовке, а рядом — высокий мужчина с тележкой, в которой лежали мешки, перчатки и длинная щётка.
Мужчину Полина видела раньше. Он помогал Павлу Сергеевичу убирать двор, когда основной дворник был в отпуске.
Девочку она не знала.
Собака остановилась у семнадцатого квадрата.
— Не наступай, Туча, — сказала девочка.
Она достала из кармана голубой мел.
Полина даже не успела придумать красивого разоблачения.
Девочка присела и нарисовала девятнадцать.
Потом двадцать.
Двадцатый квадрат вышел узкий и длинный, потому что между скамейкой и клумбой оставалась только полоска асфальта.
— Так это ты, — сказала Полина.
Девочка вздрогнула и сломала мел пополам.
Туча гавкнула на цифру двадцать.
— Я ничего не испортила.
— Я не про это. Я три дня выясняю, кто рисует.
— Зачем?
Полина задумалась.
— Уже сама не знаю.
Мужчина с тележкой обернулся.
— Амина, всё нормально?
— Да, пап.
Он кивнул и покатил тележку дальше.
Амина показала на классики.
— Я с папой эту неделю. Он начинает рано. Мне скучно ждать, пока бабушка проснётся и заберёт меня. Я рисую по два-три квадрата.
— Почему каждый день только немного?
— Потому что если нарисовать всё сразу, оно уже готово. А так завтра есть что продолжать.
Это объяснение Полине понравилось.
— До какого числа?
— До тридцати.
— Почему до тридцати?
Амина пожала плечами.
— У меня столько мелков в коробке.
Полина посмотрела на маршрут. От двадцатого квадрата до ворот оставалось совсем немного. Если продолжать прямо, двадцать четыре как раз попадало на полосу, которую Павел Сергеевич запретил занимать.
— Там нельзя, — сказала она.
— Почему?
Полина объяснила про пандус и контейнерную машину.
Амина нахмурилась.
— Значит, до тридцати не получится.
— Почему? Классики же умеют поворачивать.
Они сели на корточки и стали рассматривать двор как карту.
Слева — клумба. Справа — скамейка. За скамейкой — полоса гладкого асфальта вдоль стены, потом водосточная труба, потом небольшая площадка перед старым турником.
— Двадцать один сюда, — сказала Полина.
— А двадцать два?
— За скамейкой.
— Там не видно двадцать один.
— Тогда стрелка.
— В классиках не бывает стрелок.
— В этих уже есть одиннадцатая вокруг стола. Поздно соблюдать приличия.
Амина рассмеялась.
Они нарисовали двадцать один и остановились. Остальное решили оставить на следующий день.
Когда двор проснулся, новость о найденном авторе разошлась быстро, но Полина не стала устраивать торжественное разоблачение. Просто к одиннадцати часам возле двадцать первого собрались дети.
— Значит, завтра будет двадцать два? — спросил Арсений.
— Если никто не сотрёт двадцать один, — ответила Амина.
Павел Сергеевич подошёл с метлой.
Все замолчали.
Он осмотрел линию.
— Пандус свободен. Ворота свободны. Здесь что будет?
— Поворот, — сказала Полина.
— Куда?
— Пока секрет.
Павел Сергеевич покачал головой.
— Только к пожарному шкафу не ведите.
— А к турнику?
— К турнику ведите. Он давно скучает.
На следующий день двадцать второй квадрат оказался за скамейкой. Двадцать третий — у стены. Двадцать четвёртый пришлось сделать двойным, потому что на асфальте торчал старый металлический лючок и прыгать на него никто не хотел.
Двадцать пять обогнул водосточную трубу.
К двадцати семи классики стали дворовой достопримечательностью.
Люди выходили из подъезда и сначала смотрели под ноги, потом обязательно пытались понять, куда ведут цифры. Один курьер прошёл от шести до девяти, прежде чем понял, что это не разметка подъездов.
— Девятый дом где? — спросил он у Полины.
— В другом квартале.
— А это что?
— Двадцать минут свободного времени, если пройти до конца.
Курьер посмотрел на телефон и решил не рисковать.
В воскресенье Амина пришла позже обычного. Без папиной тележки и без Тучи. С ней была бабушка.
— Сегодня последний день, — сказала Амина. — Завтра папа уже работает в другом дворе.
Оставалось три квадрата.
Двадцать восемь нарисовал Арсений. Цифра получилась такой широкой, будто ей требовалось два парковочных места.
Двадцать девять Полина и Амина сделали вместе.
А тридцать решили разместить возле самого забора, там, где рос старый куст сирени и асфальт заканчивался узкой полосой земли.
Получился не квадрат, а почти трапеция.
— Неправильный, — сказал Арсений.
— Последним можно, — ответила Амина.
Они прошли весь маршрут по очереди. Прыгать нужно было то прямо, то боком, один раз обходить скамейку, один раз делать шаг через стрелку и дважды ждать, пока кто-нибудь пройдёт к подъезду.
Павел Сергеевич засёк время на телефоне.
— Четыре минуты двенадцать секунд, — объявил он. — Без учёта голубя на четырнадцатом.
— Голубь был препятствием, — сказала Полина.
— Тогда четыре двенадцать с препятствием.
Через два дня прошёл дождь. Часть цифр потекла, двадцать три исчезло почти полностью, а от тридцати остался белый угол.
Полина вышла утром во двор с кусочком голубого мела, который Амина отдала ей перед уходом.
Она восстановила двадцать три.
Потом дошла до забора и некоторое время смотрела на мокрый асфальт за последним квадратом.
Места там оставалось ещё много.